Так, от Абрама Гончарова с его станком, до Гончаровой нашей с ее станком [Мольберт, по-русски, станок. Станковая живопись в противовес декоративной] -- труд, труд и труд. В этом роду бездельников не было.
Гончарова -- наша -- потомок по мужской линии.
Первая Гончарова
-- "Я одно любила -- делать". Вот во всей скромности и непосредственности предельное признание -- в призвании.
Есть дети с даром занятости, есть -- с жаждой ее. "Дай мне чем-нибудь заняться, мне скучно", из такого ребенка -- ясно, что выйдет, ибо собственной занятости ищет извне. Пустая рука, пустое нутро будущего прожигателя и пожирателя, для которого та же Гончарова -- только поставщик. Рука -- спрут, нутро -- прорва. Жест -- грабель и спрута. Движение Гончаровой -- девочки от дела: даяние, творение, явление. Жест дела. Жест дара. (И удара!)
Посмотрим по этой линии деланья ее дальнейшую жизнь. В гимназическом классе рисования ничем не выделяется -- разве непосильностью задач, недоступностью выбираемых образцов. (В те времена рисовать -- срисовывать.) Гимназию, на самом краю золотой медали (не честолюбие, не любовь к наукам, не способности, -- трудоспособность, нет: трудострасть!) кончает семнадцати лет. После гимназии -- в Школу Живописи и Ваяния? Нет, сначала медицинские курсы. Три дня, положим, но шаг -- был. В чем дело? В непосредственном деле рук: руками делать. Есть у немцев такое определение юности: "Irrjahre""Годы исканий" (нем.). (irren -- и заблуждаться, и блуждать). Только у Гончаровой они не годы -- год -- даже меньше. Три дня медицинских курсов (не анатомический театр, а мужеподобность медичек, не обоняние, душа не вынесла -- и полугодие Высших женских курсов (Историко-филологический факультет). Если медицина еще объясняется понятием рукомесла, то Историко-филологическому факультету, и дальшему ей по сущности и дольше затянувшемуся, объяснение стороннее: подруга, с которой не хотелось расставаться. Нужно ведь очень вырасти, чтобы не идти за любимым вслед. Но экзамены подходят, и Гончарова сбегает. На этот раз почти домой: на скульптурное отделение Школы живописи и ваяния. Почему же все-таки не на живописное? Да потому, что -- вспомним возраст и склад героини! -- скульптура больше дело, физически больше -- дело. Больше тело дела, чем живопись -- только касание. Там касание, здесь проникновение руки в материал, в плоть вещества. (Не знала тогда Гончарова, что когда-то будет возглавлять плоскостную живопись, в противовес -- глубинной.) -- Боковое ответвление дарования в данную минуту более соответствует всей сути, чем ствол.
"Я думаю, в этом была просто безграничная потребность в деятельности. Была минута, когда я могла стать архитектором". Этого критик, коривший ее за "не-картины, а соборы", не знал. Очевидно, в каком-то смысле зодчим -- стала.
Чем же знаменуется пребывание Гончаровой в скульптурном классе? Устроением ею, будущей Гончаровой, красок, чисто скульптурной выставки, первой в стенах школы. Все это пока еще -- дар труда, ибо сам дар, следовательно, и труд дара, еще не открыт. Дальше -- золотая медаль и встреча с Ларионовым.
Говорить о Гончаровой, не говоря о Ларионове, невозможно. Во-первых и в-главных: Ларионов был первый, кто сказал Гончаровой, что она живописец, первый раскрывший ей глаза -- не на природу, которую она видела, а на эти же ее собственные глаза. "У вас глаза на цвет, а вы заняты формой. Раскройте глаза на собственные глаза!"
Поздняя осень, ранние заморозки, Петровский парк, красные листья, седая земля. Дома -- неудачная схватка с красками. "Целый мир, с которым не знаю, как схватиться (сочтя за обмолвку) -- как охватить"... Нет, поправлять не надо, никакого охвата, а именно схватка, не на жизнь, а на смерть, кто кого. "Я вдруг поняла, что то, чего мне не хватает в скульптуре, есть в живописи... есть -- живопись". Дни идут, может быть, недели (не месяцы). Ничего не выходит. "Какие-то ужасные вещи, о которых я только потом понял, как они прекрасны" (Ларионов). (Показательно: первые вещи Гончаровой гораздо ближе к нынешним, чем непосредственно следовавшие. Ребенок и мастер сошлись.) И вот -- разминка, размолвка двух художников, три дня не видящихся, -- не забудем, как это много в начале дружбы и жизни. -- "Прихожу -- вся стена в чудесах. Кто это делал?" -- "Я..." С тех пор -- пошло. Магических три дня, когда, никого не ожидая, ни на что не рассчитывая, от огорчения, от злобы -- сердце сорвать! -- Гончарова, сразу, как по заказу, поняв, в чем дело, сразу, как по заказу, заполняет целую стену первой собой. (Другая бы сидела и плакала.) Дружбе обязана осознанием себя живописцем, ссоре -- первым живописным делом.