Биограф, не сомневаюсь, Гончаровой хотел польстить. Из ничего, мол, делает все. Да для Гончаровой ведь нет "ничего", пустой звук, даже и звук не пустой, раз -- звук. Не понял биограф, что, допустив хоть на секунду возможность для Гончаровой "ничего", -- ничего от нее не оставил, уничтожил ее всю. Возможность увидеть жизнь внешней -- вот единственная возможность жизни грешной [Сознание греха создает факт греха, не обратно. В стране бессовестных грешников нет]. Возможность не ощутить ничего -- вот единственная возможность ничего, ибо ощутить ничего (небытие) -- это опять-таки ощутить: быть.
(Все из себя дающий есть все в себя берущий: отдающий. Все -- только из всего.)
Возможность не -- то, чего заведомо лишена Гончарова.
Русские работы
Жизнь Гончаровой естественно распадается на две части: Россия и После-России. Не Россия и эмиграция. Как любимое дитя природы и своего народа, этой трагической противуестественности (живьем изъятости из живых) избежала. Первая Европа Гончаровой, с возвратом, в 1914 г. Вторая, затяжная, в 1915 г. Выехала в июне 1915 г., в войну, по вольной воле. Второе счастье Гончаровой -- как в этой жизни виден перст! -- счастье, которого лишены почти мы все: жадное ознакомление с Россией в свое время, пока еще можно было, и явное предпочтение ее, тогда, Западу (большой деревни России -- большому городу Западу). "Перед смертью не надышишься". Точно знала. "Жаль, конечно, что не была на самом севере, но просто не успела, я ведь тогда ездила только по необходимостям работы". Какое отсутствие произвола, каприза, туризма. Какой покой. Какая насущность жеста в кассу, шага в вагон. Работа -- вот судьба Натальи Гончаровой, судьба, которую Пушкин -- кому? чему? -- но дозволил же заменить -- подменить -- Гончаровой -- той.
Гончарова России и Гончарова После-России. Мне такое деление кажется самым простым, самым естественным -- сама жизнь. Ибо как делить -- если делить? Недаром Гончарова свою жизнь считает по поездкам. Там, где нет катастрофы, -- а ее в творчестве Гончаровой нет, -- есть рост во всей его постепенности, как дерево, как счастливое дитя растет, -- нужно брать пограничным столбом -- просто пограничный столб. Пограничный столб -- не малость.
Жизнь первой Гончаровой протекает в трех местах: Москва, Средняя Россия, Юг России. Как и чем откликнулась? Проследим по вещам. Москва есть, но Москва деревенская: московский дворик, переулочек, светелка в мезонине, московский загород. Не видав других, Москву считала городом; город же возненавидела, как увидела, а увидела Москву. Вспомним завитки и тульскую орфографию. "Где между камнями травка -- там хорошо, а еще лучше совсем без камней". Кроме того, Москва для нее зима, а зиму она ненавидит, как тот же камень, не дающий расти траве. Таково сочувствие Гончаровой-подростка траве, что она, видя ее под камнем, сама задыхается.
О деревенскости Гончаровой. Когда я говорю деревенская, я, естественно, включаю сюда и помещичья, беру весь тот вольный разлив: весны, тоски, пашен, рек, работ, -- все то разливанное море песни. Деревенское не как класс, а как склад, меньше идущее от избы, чем от степи, идущей в избу, заливающей, смывающей ее. Любопытное совпадение. Русские крестьяне и поныне номады. -- Сна. Нынче в сенях, завтра в клети, послезавтра на сеновале. Жарко -- на двор, холодно -- на печь. -- Кочуют. -- Гончарова со своей складной (последнее слово техники!) кроватью, внезапно выкатывающейся из-под стола, -- сегодня из-под стола, а завтра из-за станка, со своей легкостью перемещения -- со своей неоседлостью сна, явный номад, явный крестьянин. А по первичному -- привычному -- жесту, которым она быстро составляет мешающий предмет, будь то книга, тарелка, шляпа, -- на пол, без всякого презрения к вещи или к полу, как на самое естественное ее место (первый пол -- земля) -- по ненасущности для нее стола (кроме рабочего: козел) и стула (перед столом стоит) -- по страсти к огню, к очагу -- живому огню! красному очагу! -- по ненужности ей слуг, по достаточности рук (мастер, подмастерье, уборщик -- у Гончаровой две руки: свои), по всему этому и по всему другому многому Гончарова -- явная деревня и явный Восток, от которого у нее, кстати, и скулы.
...И вне всяких формул, задумчиво: "Всю жизнь любила деревню, а живу в городе..." и: "Хотела на Восток, попала на Запад..." Гончарова для меня сокровище, потому что ни в жизни, ни в живописи себе цены не знает. Посему для меня -- живая натура, и живописец -- я.
Чего больше всего в русских работах Гончаровой? Весны -- той, весны всей. Проследим перечень вещей с 1903 г. по 1911 г. Весна... через четыре вещи -- опять весна, еще через три еще весна. И так без конца. И даже слова другого не хочет знать. -- Видели гончаровскую весну? -- Которую? -- Единственный ответ, и по отношению к Гончаровой, и по отношению к самой весне -- вечную.