Гончарова растет в Тульской губернии, в Средней России, где, нужно думать, весна родилась. Ибо не весна -- весна северная -- северная весна, не весна -- крымская -- крымская весна, а тульская весна -- просто весна. Ее неустанно и пишет Гончарова.
Что, вообще, пишет Гончарова в России? Весну, весну, весну, весну, весну. Осень, осень, осень, осень, лето, лето, зиму. Почему Гончарова не любит зимы, то есть, все любя, любит ее меньше всего? Да потому, что зима не цветет и (крестьянская) не работает. Времена года в труде, времена года в радости. Жатва. Пахота. Посев. Сбор яблок. Дровокол. Косари. Бабы с граблями. Посадка картофеля. Коробейники. Огородник -- крестьянские. И переплетенные с ними (где Бог, где дед? где пахарь, где пророк?) иконные: Георгий, Варвара Великомученица, Иоанн Креститель (огненный, крылатый, в звериной шкуре), Алексей человек Божий, в белой рубахе, толстогубый, очень добрый, с длинной бородой, -- кругом цветущая пустыня, его жизнь. Из крестьянских "Сбор винограда" и "Жатва" идут от Апокалипсиса. Маслом, величиной в стену мастерской.
К слову. Створчатость большинства гончаровских вещей, роднящая Гончарову с иконой и ею в личную живопись введенная первой, идет у нее не от иконы, а от малости храмины. Комната была мала, картина не умещалась, пришлось разбить на створки. Напрашивающийся вывод о благе "стесненных обстоятельств". Впрочем, "стесненность" -- прелестная, отнюдь не курсисткина, а невестина, бело-зеленая, с зеленью моего тополя в окне. По зимам же белым-белая, от того же тополя в снегу. "В чужой двор окна прорубать воспрещалось. Прорубили и ждем: как -- вы? Вы -- ничего. В том окне была моя мастерская".
Начаты Евангелие и Библия, и мечта о них по сей день не брошена, но... "чтобы осуществить, нужно по крайней мере год ничего другого не делать, отказаться от всех заказов..." Если бы я была меценатом или страной, я бы непременно заказала Гончаровой Библию.
Кроме крестьянских и иконных -- натюрморты. (К слову: в каталоге так и значится "мертвая натура", которую немцы гениально заменили "Stilleben" -- жизнь про себя.) Писала -- всё. Старую шляпу, метлу, кочан капусты, когда были -- цветы, когда были -- плоды. В цикле "Подсолнухи" выжала из них все то масло, которое они могли дать. Кстати, и писаны маслом! (их собственным, золотым, лечебным, целебным -- от печенки и трясовицы). Много писала книг. Много писала бумагу -- свертки.
Историйка.
Стояло у стены двенадцать больших холстов, совсем законченных, обернутых в бумагу. В тот день Ларионов принес домой иконочку -- висела у кого-то в беседке, понравилась, подарили -- Ильи Молниегромного. Вечером Гончарова, всегда осторожная, а нынче особенно, со свечой -- московские особняки тех годов -- что-то ищет у себя в мезонине. (Вижу руку, ограждающую не свечу, а все от свечи.) Сошла вниз. Прошел срок. Вдруг: дым, гарь. Взбегает: двенадцать горящих свитков! -- Сгорели все. -- "Ни одного из них не помню. Только помню: солдат чистит лошадь". Так и пропали холсты. Так к Гончаровой в гости приходил Илья.
(Так одно в моем восприятии Гончарова с народом, что, случайно набредя глазами на не просохшую еще строчку: "пропали холсты" -- видение холстов на Зеленой лужайке, расстелили белить, солдат прошел и украл.)
Полотняный Завод -- гончаровские полотна. Холсты для парусов -- гончаровские холсты. Станок, наконец, и станок, наконец. Игра слов? Смыслов.
-- Расскажите мне еще что-нибудь из первой себя, какое-нибудь свое событие, вроде Ильи, например, или тех серебряных мальчиков.