После-России

Мы оставили Гончарову в вагонном окне, с путевым альбомом в руках. Фиорды, яркие лужайки, цветущая рябина -- в Норвегии весна запаздывает, -- благословляющие -- за быстротой всегда вслед! -- лапы елок, курчавые речки, стремящиеся молодые тела бревен. Глаза глядят, рука заносит. Глядят на то, что видят, не на то, что делают. Станция: встреча глаза с вещью. Весна запаздывает, поезд опережает. Из опережающего поезда -- запаздывающую весну. Вещь из поезда всегда запаздывает. Все, что стоит, -- запаздывает. (Деревья и столпники не стоят: идут вверх.) Тем, кто стоит, -- запаздывает. А из вагонного окна вдвойне запаздывает -- на все наше продвижение. Но в Норвегии -- сама весна запаздывает! То, что Гончарова видит в окне, -- запаздывает втройне. Как же ей не торопиться?

В итоге целый альбом норвежских зарисовок. Норвегия на лету.

Первая стоянка -- Швейцария. С Швейцарией у Гончаровой не ладится. Навязчивая идея ненастоящести всего: гор и озер, козы на бугре, крыла на воде. Лебеди на Лемане явно-вырезные, куда менее живые, чем когда-то ее деревца. Не домик, где можно жить и умереть, а фанерный "chalet suisse" (сувенир для туристов), которому место на письменном столе... знакомых. Над картонажем коров -- картонаж Альп. Гончарова Швейцарию -- мое глубокое убеждение -- увидела в неподходящий час. Оттого, что Гончарова увидела ее ненастоящей, она не становится поддельной, но и Гончарова, увидев ее поддельной, от этого не перестает быть настоящей. -- Разминовение. -- Но -- показательное: стоит только Гончаровой увидеть вещь ненастоящей, как она уже не может, суть отказывается, значит -- кисть. Не натюрморт для Гончаровой шляпа или метла, а живое, только потому их писать смогла. Для Гончаровой пищущей натюрмортов нет. Как только она ощутила вещь натюрмортом, писать перестала. На смерть Гончарова отвечает смертью, отказом. (Вспомним городской камень и зиму, -- для нее -- давящих жизнь: траву.) Смерть (труп) не ее тема. Ее тема всегда, во всем воскресение, жизнь: тот острый зеленый росток ее первого воспоминания. (Писала ли хоть раз Гончарова -- смерть? Если да, то либо покой спящего, либо радость воскрешающего. Труп как таковой -- никогда,) Гончарова вся есть живое утверждение жизни, не только здесь, а жизни навек. Живое опровержение смерти.

"Быть может -- умру, наверно воскресну!"

Идея воскресения, не идея, а живое ощущение его, не когда-то, а вот-вот, сейчас, уже! -- об этом все ее зеленые ростки, листки, -- мазки.

Растение, вот к чему неизбежно возвращаюсь, думая о Гончаровой. Какое чудесное, кстати, слово, насущное состояние предмета сделавшее им самим. Нет предмета вне данного его состояния. Цветение (чего-то, и собирательное), плетение (чего-то, из чего-то, собирательное), растение -- без ничего единоличное, сам рост. Глагольное существительное, сделавшееся существительным отдельным, олицетворившее собой глагол. Живой глагол. Существительное отделившееся, но не утратившее глагольной длительности. Состояние роста в его разовом акте ростка, но не даром глагольное звучание -- акте непрерывном, акте-состоянии, -- вот растение.