Не об одном растительном орнаменте речь, меньше всего, хотя и говорю о живописце. Всю Гончарову веду от растения, растительного, растущего. Орнамент -- только частность. Волнение, с которым Гончарова произносит "куст", "рост", куда больше, чем то, с которым произносит "кисть", и -- естественно, -- ибо кисть у нее в руке, а куст? рост? Доводов, кроме растительных, от Гончаровой не слыхала. -- "Чем такое большое и круглое дерево, например, хуже, чем..." Это -- на словах "не хуже, чем", в голосе же явно "лучше" -- что -- лучше! -- несравненно.
Куст, ветвь, стебель, побег, лист -- вот доводы Гончаровой в политике, в этике, в эстетике. Сама растение, она не любит их отдельно, любит в них себя, нет, лучше, чем себя: свое. Пишучи ивовые веточки и тополиные сережки -- родню пишет тульскую. А то подсолнухи, родню тираспольскую. Родню кровную, древнюю, породнее, чем Гончарова -- та. Глядя на Гончарову, глядящую на грядку с капустой -- вниз -- или на ветку в сережках -- вверх, хочется вложить ей в уста последнюю строчку есенинского Пугачева:
" -- Дар-рагие мои... ха-ар-рошие..."
Мнится мне, Гончарова больше любит росток, чем цвет, стебель, чем цвет, лист, чем цвет, виноградный ус, чем плод. Здесь рост голее, зеленее, новее. (Много цветов писала, там -- подсолнухи, здесь магнолии (родню дальнюю), всюду розы -- родню вечную, не в этом суть.) Недаром любимое время года весна, в цвет -- как в путь -- пускающаяся. И еще -- одно: цвет сам по себе красив, любовь к нему как-то -- корыстна, а -- росток? побег? Ведь только чистый жест роста, побег от ствола, на свой страх и риск.
Первое сильное впечатление Европы -- Испания. Первое сильное впечатление Испании -- развалина/ Никто не работает, и ничто не держится. Даже дома не держатся, держаться ведь тоже работа -- вот и разваливается. Разваливается, как лень в креслах: нога здесь, нога там. Естественное состояние -- праздность. Не ровно столько, сколько нужно, чтобы прожить, а немножко меньше, чем нужно, чтобы не умереть. Прожиточный минимум здесь диктуется не расценкой товаров, а расценкой собственных движений, от предпринимательской независимой. Но -- лень исключительно на труд. (Есть страны, ленивые только на удовольствия.) Даже так: азарт ко всему, что не труд. Либо отдыхают, либо празднуют. Страна веселого голода, страна презрения к еде (пресловутая испанская луковица). "Если есть -- работать, я не ем". (Детское негодующее: "Я больше не играю".) Гончаровой чужая праздность и чужой праздник не мешают. Полотняный Завод на саламанкский лад. Здесь Гончарова пишет костюмы к Садку, рядит Садка в красную поддевку, царевну в зелено-желто-серебряную не то чешуйку, не то шкурку, наряжает морских чудищ. "Садко", потом, идет в Испании два раза, привезенный Дягилевым "домой".
Историйка.
В пустой старой университетской церкви Саламанки монах рассказывает и показывает группе посетителей давнюю древнюю университетскую славу:
-- "Этот университет окончило трое святых. Взгляните на стену: вот их изображения. С этой кафедры, на которую еще не вступала нога ни одной женщины, Игнатий Лойола защищал свою..."
Почтительный подъем посетительских голов и -- с кафедры слушающая Гончарова.
В Испании Гончарова открывает черный цвет, черный не как отсутствие, а как наличность. Черный как цвет и как свет. Здесь же впервые находит свою пресловутую гончаровскую гамму: черный, белый, коричневый, рыжий. Цвета сами по себе не яркие, яркими не считающиеся, приобретают от чистоты и соседства исключительную яркость. Картина кажется написанной красным, скажем, и синим, хотя явно коричневым и белым. Яркость изнутри. (В красках, как в слове, яркость, очевидно, вопрос соседства, у нас -- контекста.)