Кончить о Гончаровой трудно. Ибо -- где она кончается? Если бы я имела дело исключительно с живописцем, не хочу называть (задевать), хотя дюжина имен на языке, с личностью, знак равенства, вещью, за пределы подрамника не выступающей, заключенной в своем искусстве, в него включенной, а не неустанно из него исключающейся, -- если бы я имела дело не с естественным феноменом роста, а с этой противуестественностью: только-художник (профессионал) -- о, тогда бы я знала, где кончить, -- так путь оказывается тупиком, -- а может быть, и наверное даже, вовсе бы и не начинала. Но здесь я имею дело с исключением среди живописцев, с живописцем исключительным, таким же явлением живописи, как сама живопись явление жизни, с двойным явлением живописи и жизни -- какое больше? оба больше! -- с Гончаровой-живописцем и Гончаровой-человеком, так сращенным, что разъединить -- рассечь.
-- С точкой сращения Запада и Востока, Бывшего и Будущего, народа и личности, труда и дара, с точкой слияния всех рек, скрещения всех дорог. В Гончарову все дороги, и от нее -- дороги во все. И не моя вина, что, говоря о ней, неустанно отступала -- в нее же, ибо это она меня заводила, отступая, перемещаясь, не даваясь, как даль. И не я неустанно свою тему перерастала, а это она неустанно вырастала у меня из рук.
...С творческой личностью -- отчеркни всю живопись -- все останется и ничто не пропадет, кроме картин.
С живописцем -- не знай мы о ней ничего, все узнаем, кроме разве дат, которых и так не знаем.
-- Все? В той мере, в какой нам дано на земле ощутить "все", в той мере, как я это на этих многих листах осуществить пыталась. Все, кроме еще всего.
Но если бы меня каким-нибудь чудом от этого еще-всего, совсем-всего, всего-всего отказаться -- заставили, ну просто приперли к стене, или разбудили среди ночи: ну?
Вся Гончарова в двух словах: дар и труд. Дар труда. Труд дара.
И погашая уже пробудившуюся (да никогда и не спавшую) -- заработавшую -- заигравшую себя -- всю:
Кончить с Гончаровой -- пресечь.
Пресекаю.