Леонора.
Но ведь это вы у меня отнимаете теперь!.. Это последнее счастье, чистое воспоминание… Вы ведь его воскрешаете, каким он был… не оставляете мне усопшего, каким я любила его… Разоблаченным должен он стоять перед миром, безобразно разоблаченным!.. А что я делала за эти двадцать лет? Воссоздавала его таким, каким видела его в глубине души… каким хотела его видеть… и каким он был в своей сокровенной воле… Обвиняйте меня в подлоге, в обмане… Но этот человек, которого я создала, — он мой, и отнять его у меня вы не в силах… С ним я могу еще быть счастлива в воспоминаниях, и с каждым годом я считала его все больше моим… Он уже был для меня совсем живой, уже любил меня, как я его любила… И вот приходишь ты и воскрешаешь передо мною страшную действительность… И я это знала всегда, и потому так трепетала перед тобою…
Мария.
Передо мною?
Леонора.
О, твое молчанье… твое молчанье!.. Ты и не знала, как оно мучило меня… В нем была такая уверенность, такое спокойствие, такое величие, между тем как я судорожно строила и строила… О, какою иною было твое молчание! Как тень стояло оно над домом, страшное и великое… И он тоже это знал. Я чувствовала, как он любовался тобою, оттого что ты молчала, как он любил тебя за это молчанье… И поэтому я тебя ненавидела, чем дольше ты молчала… и посылала вызовы тебе. Я надеялась, ты станешь обороняться, бороться со мною… Всегда у меня было чувство, словно я бью безоружную, и всегда а знала, что ты сильнее меня, уверенней в своей любви, свободней в своем чувстве… О, я тебя ненавидела!..
Мария.
Но теперь перестала, Леонора, не правда ли? Больше ты не будешь ненавидеть?
Леонора.
Мы всегда ненавидим тех, к которым неправы. Но, Мария, я это знала всегда… И, ненавидя тебя, перед тобой преклонялась… Я любила тебя… Как ты все это сносила… так величественно… так тихо… Да, Мария, к чему теперь это таить! Я преклонялась перед твоею добротою…