-- Уехал? -- пробормотал я, -- куда?
В ее лице тотчас появилось напряжение:
-- Об этом мой супруг не довел до моего сведения; вероятно, в одну из своих обычных прогулок. -- И вдруг, повернувшись ко мне, она резко спросила: -- Но как же вы об этом не знаете? Ведь еще вчера ночью он подымался к вам. Я думала, он пошел проститься с вами. Странно, действительно, странно, что он и вам ничего об этом не сказал.
-- Мне! -- вырвался крик из моих уст. И с этим криком, к моему стыду, к моему позору, вырвалось все, что я пережил за последние часы. Я был уже не в силах сдерживаться: плач, неистовое судорожное рыдание, бешеный поток слов и криков, -- все вылилось в один вопль безумного отчаяния, вырвавшийся из стесненной груди; я выплакал, -- да, я сбросил с себя, утопил в истерических рыданиях всю подавленную муку. Я бил кулаками по столу, я бесился, как обезумевший ребенок; слезы ручьями текли по лицу, и в них разрядилась гроза, неделями томившая меня своей тяжестью. И вместе с облегчением этот бурный взрыв принес чувство безграничного стыда перед нею за свою откровенность.
-- Что с вами! Ради бога! -- она вскочила, растерявшись. Но затем она быстро подошла ко мне и отвела меня на диван. -- Ложитесь. Успокойтесь. -- Она гладила мне руки, проводила рукой по моим волосам, в то время как все мое тело еще содрогалось от последних рыданий.
-- Не мучьте себя, Роланд -- не позволяйте себя мучить. Мне все это знакомо, я все это предчувствовала. -- Она все еще гладила мои волосы. -- Я сама знаю, как он может запутать человека -- никто не знает этого, лучше чем я, -- голос ее стал жестким. -- Но, поверьте, мне всегда хотелось предостеречь вас, когда я видела, что вы всецело опираетесь на того, кто сам лишен опоры. Вы его не знаете, вы слепы, вы дитя -- вы ничего не подозревали до сегодняшнего дня, не подозреваете и сейчас. Или, может быть, сегодня у вас впервые открылись глаза -- тем лучше для него и для вас.
Она нежно наклонилась ко мне; ее слова доносились ко мне, как будто из хрустальной глубины, и я чувствовал успокаивающее прикосновение ее рук. Отрадно было встретить, наконец, каплю сострадания, и не менее отрадно вновь почувствовать нежное касание женской, почти материнской руки. Может быть, слишком долго я был лишен этого, и, когда теперь, сквозь вуаль скорби, я почувствовал нежную заботливость женщины, мне улыбнулся луч света в бездонном мраке охватившего меня горя. Но мне было стыдно -- как мне было стыдно этого предательского припадка, этого выставленного напоказ отчаяния! И, против моей воли, случилось так, что едва собравшись с силами, я еще раз дал волю бурному негодованию, рассказывая, как он привлекает меня к себе, чтобы оттолкнуть через минуту, как он меня преследует, как он бывает суров со мной без всякого повода, -- этот мучитель, к которому я все же так привязан, которого я, любя, ненавижу и, ненавидя, люблю. И снова охватило меня волнение, и снова я услышал слова успокоения, и нежные руки мягко усаживали меня на оттоманку, с которой я вскочил в пылу возбуждения. Наконец, я усмирился. Она в раздумьи молчала; я чувствовал, что она понимает все -- и, может быть, больше чем я сам.
В течение нескольких минут нас связывало молчание. Она поднялась первая. -- Теперь будет -- довольно вам быть ребенком, опомнитесь: ведь вы мужчина. Садитесь к столу и кушайте. Ничего трагичного не произошло -- недоразумение, которое должно разъясниться, -- и, заметив мою безнадежность, она горячо прибавила: -- Оно разъяснится, я больше не позволю ему завлекать и смущать вас. Этому должен быть положен конец: он должен, наконец, научиться немного владеть собой. Вы слишком хороши, чтобы стать предметом его приключений. Я с ним поговорю, положитесь на меня. А теперь пойдемте к столу.
Пристыженный и безвольный, я вернулся к столу. Она говорила с какой-то поспешностью о безразличных вещах, и я был в душе благодарен ей за то, что она как будто не придала значения моему неуместному взрыву и чуть ли уже не забыла о нем. Завтра воскресенье, -- говорила она, -- и она, с доцентом В. и его невестой, собирается на прогулку к соседнему озеру; я должен принять в ней участие, развлечься и забыть о занятиях. Мое тревожное самочувствие проистекает от утомления и нервного возбуждения: на воде или на прогулке по суше мое тело опять приобретет равновесие. Я обещал притти. На все я согласен, лишь бы не оставаться в одиночестве в своей комнате, со своими мятущимися во мраке мыслями!
-- И сегодня после обеда нечего вам сидеть дома! Гуляйте, развлекайтесь, веселитесь! -- настойчиво прибавила она.