Старика внимательно слушала целая толпа. В настоящее время он проживает в Москве у сына, который служит музыкантом в театре.
На празднике находятся два сына, две дочери и внук Пушкина. Сын, командир нарвского гусарского полка, поражает своим сходством с гениальным отцом. Из дочерей Пушкина младшая ещё и посейчас красавица; говорят, она вылитая мать. Внук — высокий, худощавый флотский офицер[436]. Разумеется, дети Пушкина ничего не помнят о своём отце, так как умер он, оставив их совсем маленькими.
Н. Лейкин.
18. А. А. Кононов. «Из записок».
Напечатанные в «Библиографических записках» 1859 г., т. II, № 10 (стб. 305—312) воспоминания принадлежат Александру Акинфовичу Кононову, автору ряда очерков мемуарного характера.
(Посвящается П. В. Анненкову)[437].
.. . Меня отдали в пансион в Москве (1817 г.); Василий Степанович Кряжев[438], известный по своим переводам и учебным книгам, был его содержателем. После (1818 г.) перевели меня в другое заведение; в этом последнем часто видал я князя Александра Александровича Шаховского[439], родственника моего наставника, у которого я жил и который состоял на службе при университете. Вместе со мною воспитывались два родных племянника князя. Толстый, лысый мужчина, в мешковатом чёрном фраке — вот каким представился мне известный русский драматург; рябоватое лицо, орлиный нос, проницательный взгляд — всё это вместе делало физиономию его замечательною: кто раз его видел, верно узнал бы и через двадцать лет. С первого взгляда Шаховской казался холодным, даже отталкивающим от себя; но нельзя было не полюбить его, узнавши короче. Сначала я как будто его боялся; частые свидания с ним то в пансионе, то у его родителя, старика[440], всегда лежавшего в постели, которого я по его приказанию звал дедушкою, потому что было дальнее родство между нашими семействами, — свидания эти сблизили нас, и я не только перестал его бояться, но стал находить его очень любезным и привязался к нему.
Вскоре потом узнал я Мерзлякова[441], которому отец мой поручил давать мне уроки русской словесности. Небольшой ростом, полный, с одутловатым лицом, редковолосый и небрежный в туалете — таким увидел я Алексея Фёдоровича. Скромный, даже застенчивый в обществе, Мерзляков на кафедре являлся во всей силе своего дарования; его красноречие увлекало слушателей и готовило в юношах людей, полезных для государства. Он был всегда добрый и благотворительный человек, хотя собственные его обстоятельства были и не в блестящем положении.
В Москве (1829 г.), познакомившись с В. Л. Пушкиным[442], я почти ежедневно бывал у него. Опишу Василия Львовича, каким узнал его. Старик, чут движущийся от подагры, его мучившей, небольшой ростом, с открытой физиономией, с седыми, немногими оставшимися ещё на голове волосами, очень весёлый балагур — вот что видел я в нём при первом свидании. При дальнейшем знакомстве я нашёл в нём любезного, доброго, откровенного и почтенного человека; не гения, каким был его племянник, даже не без предрассудков, но человека, каких немного, человека, о котором всегда буду вспоминать с уважением и признательностью. Он дал мне списать своего Буянова[443], хотя я знал его уже на память; сам читал мне своего Юродивого, напечатанного — помнится — в «Московском Вестнике»[444]. У него была огромная библиотека, но худо размещённая по тесноте дома; книги на полках шкапов стояли в три ряда, так что с большим трудом можно было отыскать чего желаешь.
У Василья Львовича встречал я многих литераторов: Ивана Ивановича Дмитриева[445], высокого, худощавого, в седом парике, в сером фраке с звездою; Алексея Фёдоровича Малиновского[446], известного по его археологическим трудам; князя Петра Ивановича Шаликова[447], добродушнейшего человека… Ещё в детстве видал я князя у друга его Бориса Карловича Бланка[448], также некогда литератора, проживавшего то в Москве, то в деревне: выезд Бланка из столицы подал повод, кажется — князю Вяземскому, написать шуточные стихи, в которых Шаликов говорит при расставаньи с своим приятелем: