Прощай, прощай, о Бланк драгой,
Единственный читатель мой! [449]
Однажды мы сидели в кабинете Василья Львовича: он, Михайло Александрович Салтыков[450], Шаликов и я; отворились двери, вошёл новый гость, черты лица которого два года тому назад (при встрече в театре) так врезались мне в память и ещё более утвердились в ней портретом Кипренского: это был А. С. Пушкин. Поэт обнял дядю, подал руку Салтыкову и Шаликову; Василий Львович назвал ему меня, мы раскланялись. Все сели; начался разговор. Александр Сергеевич рассказывал всё, что я после читал в статье его: «Поездка в Арзрум»[451]. Между тем князь Шаликов присел к столу и писал: «недавно был день вашего рождения, Александр Сергеевич,[452] — сказал он поэту. — Я подумал, как никто не воспел такого знаменитого дня и написал вот что». Он подал бумагу Пушкину; тот прочитал, пожал руку автору и положил записку в карман, не делая нас участниками в высказанных ему похвалах. Последнее моё свидание с А. С. Пушкиным было у М. А. Салтыкова. Тут много говорил он о Турчаниновой, которая тогда удивляла всех своим глазным магнитизмом; он сказывал, что она готовит о том сочинение, но кажется — оно не являлось в свет[453].
Раз как-то сказал я Василью Львовичу, что еду к князю А. А. Шаховскому; он просил меня передать князю его почтение. Когда я вошёл к Шаховскому в гостиную, хозяин обедал, хотя уже был седьмой час вечера; возле него сидел на креслах полный мужчина, приятной наружности, с Анною на шее. Князь, как всегда, обрадовался мне, расспрашивал о родных, вспоминал старых знакомых, и отнёсся к своему гостю, говоря, что хотя я много его моложе, но-напоминаю ему прошлое, ибо деревня моя в виду той, где он сам родился и провёл своё детство; он даже поручил мне узнать, не продадут ли того имения: «хотелось бы и умереть там, где родился!» Разговор длился; коснулись литературы, и я очень удивился, услышав от князя (который писал тогда что-то новое, и для того понадобились ему справки с русской историей), что история, написанная Карамзиным, очень плоха, что в ней не нашёл он нужных ему сведений. Гость улыбнулся и сказал, «а до него у нас вовсе не было истории». Гость это был Михаил Николаевич Загоскин[454]. — Когда я передал князю поручение В. Л. Пушкина, он промолчал, как будто не слыхал, что я говорю. После Салтыков об‘яснил мне, что он терпеть не мог Василия Львовича за выходку против комедии его: «Новый Стерн»[455] 18; а Василий Львович рассказал, за что Шаховской не любил Карамзина: когда знаменитый историограф издавал журнал[456], князь послал ему стихи; тот их не напечатал, и самолюбие автора было оскорблено.
В. Л. Пушкин скончался в 1830 году. Давно больной, он хотя не ощущал особенных страданий, но ходить уже не мог; лёжа в своём кабинете на диване и перелистывая столь знакомого ему Беранже[457], вдруг тяжело вздохнул — и его не стало.
(Литературная полемика Шаховского и его противников подробно об‘яснена г. Лонгиновым в Современнике 1856 года, 7 и 11.)
В 1830 году мне предстояло знакомство более продолжительное с человеком, весьма замечательным. Начальником губернии нашей был тогда Николай Иванович Хмельницкий[458], через которого возвращена была мне с разными условиями, из ценсуры моя комедия[459]. Я знал Хмельницкого только по переписке по этому делу и как драматического писателя. В уездном городе Дорогобуже была ярмарка и здесь я с ним познакомился: он был тогда лет сорока, приятной наружности, казался застенчивым, не любил больших обществ, зато бывал очень любезен в небольшом кружке, по сердцу; о своих литературных занятиях не любил говорить, но охотно и увлекательно говорил о литературе вообще. Всякий раз, приезжая в Смоленск, я посещал Хмельницкого, и всегда ожидал меня самый радушный приём. Однажды на имянинах одного общего нашего знакомого А. Ф. Гернгросса, в деревне[460], мы провели вместе целый день. Под вечер, войдя в боковую комнату, я нашёл его в ней одного стоящим перед картиною, которую он внимательно рассматривал. Картина изображала Сивиллу: с восторженным видом держит прорицательница открытую книгу и, кажется, готовится начать свои предвещания. «Какое впечатление делает на вас эта картина?» спросил меня Николай Иванович. Я не знаток в живописи, отвечал я; но вижу, что картина хороша; сильного впечатления однако она не производит на меня. «Тоже самое и со мною; не довольно быть только хорошим живописцем, не довольно уметь верно и отчётливо изображать избранный предмет, надо уметь дать ему трогательность: эта же женщина, еслиб мы видели её с младенцем на руках или окружённую семейством, с выражением волнений сердца, заставила бы нас чувствовать; а тут мы холодны и равнодушны, потому что предмет взят не из природы — он неестественен»…
Хмельницкий думал завести в Смоленске библиотеку[461]; начиная приводить мысль свою в исполнение, он отнёсся ко всем литераторам, с просьбою прислать изданные ими сочинения. Такое же отношение было послано и к Пушкину. Нумер на письме и официальный тон не понравились поэту; ему приятнее была бы простая приятельская записка, и он отвечал[462]: «Я бы за честь себе поставил препроводить сочинения мои в смоленскую библиотеку, но вследствие условий, заключённых с петербургскими книгопродавцами, у меня не осталось ни единого экземпляра, а дороговизна книг не позволяет мне и думать о покупке книг. С глубочайшим почтением и проч.» Затем следовала приписка: «Дав официальный ответ на официальное письмо ваше, позвольте поблагодарить вас за ваше воспоминание и попросить у вас прощения не за себя, а за моих книгопродавцев, не высылающих вам, вопреки моему наказу, ежегодной моей дани. Она будет вам доставлена, вам, любимому моему поэту; но не ссорьте меня с смоленским губернатором, которого впрочем я столько же уважаю, сколько вас люблю. Весь ваш»[463].
В 1837 году Хмельницкий был переведён губернатором в Архангельск, и я не видался с ним более.
Проживая в деревне, я встретился ещё с Сергеем Николаевичем Глинкою[464], приезжавшим в нашу сторону посетить своих родных. Я видал его и прежде, но не был знаком с ним; тут мы сошлись и полюбили друг друга. Сергей Николаевич был среднего роста, смуглой, с замечательной физиономией и восторженным взглядом. Он постоянно носил один костюм, не изменяя ни цвета, ни покроя: синий или серый фрак и мягкую круглую шляпу. Благо общественное было для него важнее всего, и он по праву мог повторить известный стих: