Несколько лет тому назад мне привелось встретить в одном знакомом доме очень ветхую старушку, бывшую нянюшку покойного Пушкина. Не знаю, жива ли она теперь, но в то время она находилась в одной из московских богаделен[29].
Почтенную гостью усадили за чайный столик, — хозяева приветливо угощали её чаем и закусками, — я же, как только проведал, что за интересное лицо эта гостья, приступил к ней с расспросами о поэте.
— Ничего теперь не помню об Александре Сергеевиче, ничего не сумею о нём теперь рассказать, — ответила мне она на мои запросы, — память совсем изменила… Ведь уж много годов прошло тому — ничего не припомню…
Предоставляю судить читателю о моём горе при этом категорическом ответе интересной старушки. Но надеясь выжать хотя малейшее сведение, хотя какой-нибудь ничтожный случай из детства великого поэта, я продолжал настаивать, просто умолять мою собеседницу.
Старушка снова повторила, что не помнит решительно ничего, и даже будто обиделась за мои настояния.
Прошло с полчаса после того, я потерял всякую надежду что-нибудь от неё услышать о Пушкине.
Чай прибрали, — мы, взрослые, оставались в той же комнате и за тем же чайным столом, — дети хозяев, мальчик лет двенадцати и сестра его, годом его моложе, вышли в соседнюю залу. Скоро между ними возник какой-то раздор. Оживлённые голоса их громко раздавались и понудили мать вмешаться в детскую ссору.
— Вот так-то, бывало, Александр Сергеич маленький рассорится с сестрицей, — вдруг оживившись промолвила старушка. — Такой спор затеют, бывало, словно о деле.
Я впился в лицо говорившей: тусклые глаза её смотрели как-то яснее, в них загорелась жизнь, воспоминания пробуждались.
— А разве ссорились они? — спросил я лукаво.