Услышав его слова, Кельоглан почесал свой плешивый
затылок:
- А ведь верно ты говоришь, пастух! И чего это я своих слез не жалел? Не такое уж у меня горе, чтобы плакать самому и ждать, чтобы еще кто-то меня оплакивал. Я не привык лить в долг свои слезы. Если есть у человека ногти, то он должен чесать только свою голову. Если есть у него глаза, то плакать он должен только из-за своих печалей. Ведь в этом мире нет конца чужим горестям...
Пастух покачал головой:
- Ах, Кельоглан, много ты наговорил, да все не к месту! Если бы было по твоим словам, разве чужие печалились бы так о Чыт-чытыл-бее? А ты, коли считаешь себя человеком, будь совестливым, не отделяйся от людей, и плачь с ними вместе, и смейся с ними. А коли ты еще и джигит, то построй дом для тех, кто утомился в пути. Ведь мир изменяют только руки добрых людей!
Так сказал пастух. Но когда Кельоглан повернулся, то не увидел ни пастуха, ни стада...
Ударил он тогда себя по лбу и присел на камень у источника: сидит и думает о речах пастуха, и о своих глазах, которые так плохо видели, думает.
Тут он сразу и вылечился от своей глупости; встал, пошел к дому Хылы и Дылы.
Те сидят, вдруг видят - открывается дверь, вбегает их Чыт-чытыл. Бросается целовать им руки, полы.
- Дай поцелую тебе руку, отец! - говорит он Хылы.