Тутолмин от государыни прямо отправился в сенат, где долго толковали, много кричали, но дело на лад не шло. Появление Тутолмина произвело в заседавших удивление; не всем было еще известно, что он прибыл в Петербург. Тимофей Иванович, раскланявшись с присутствующими, объявил им волю государыни о том, что ея величеству благоугодно, чтобы он принял участие в совещаниях правительствующаго сената касательно постановления об учреждении запасных хлебных магазинов. Почитавшие себя знатоками, доками, сенаторы, как, например, ныне (1834 г.) думают о себе кн. Гагарин, Озеров (?), Тучков, П..., и еще некоторые, хотя ничего не знают и только кричат и, по самолюбию своему, дела решают самонесправедливейшим (?) образом, ибо из всех дел, за спорами их, поступивших в общее собрание, ни одного дела не видали еще, получившаго решение свое, на основании данных нынешними доками голосов, следовательно, господа по пристрастию или от премудрости своей благоволили дичь пороть! Точно такие же и в царствование Екатерины водились молодцы! Они-то, преимущественно, и выпялили глаза на Тутолмина и, оскорбляясь тем, что государыня соизволила прислать его, как бы для вразумления, для руководства им, готовились, так сказать, осмеять его, поставить в затруднение, довесть до того, чтобы он не знал-что сказать.
Тутолмин, заняв место свое по старшинству и не дав еще времени присутствовавшим, как говорится, образумиться, встав с места своего, предложил собранию—„не благоугодно-ли будет выслушать его мнение о том, каким образом предполагает он было-бы возможно и удобно учредить запасные хлебные магазины и как мнение его, соответственно предмету и многих совокупных с оным обстоятельств, должно быть пространно, то просит собрание дозволить ему изложить его письменно".
Все были согласны и спрашивали Тутолмина, когда же его высокопревосходительство заблагоразсуждает представить мнение свое? что они, соображаясь высочайшей воли государыни императрицы как можно скорее привесть дело сиe к окончанию, готовы нарочито собраться для выслушания его мнения.
Тимофей Иванович, оставив место свое и подойдя к аналою, за которым стоял протоколист, попросил собрание, чтобы приказано было протоколисту писать то, что он будет говорить.
Приняли — согласились.
Четыре и пять часов писал протоколист под диктовку Тутолмина, писал не один, а переменилось три или четыре писца; Тимофею Ивановичу семь или восемь стаканов воды подали; сенаторы, заседавшие, проклинали минуту, в которую изъявили согласие выслушать его мнение!—им нестерпимо есть хотелось, многие просидели жирный заказной обед, другие манкировали на биржу, по согласию, приехать устриц есть, иные, ах! иные были вне себя, забывали благопристойность, говорили и громко говорили много неприятнаго на счет Тутолмина,—да как было и не говорить, не сетовать! он был (Тутолмин) причиною, что они обманули любовниц своих, не явились в час, назначенный на месте условленном, думали, ах! что-то нам будет от милых и пр., и пр. В продолжение разнородных негодований полнаго общаго собрания правительствующаго сената, Тутолмин диктовал, а протоколист писал, и когда окончил и, обращаясь к собранию, спросил: „не благоугодно-ли будет приказать прочесть? может быть, нужно будет сделать изменения, что он, по краткости времени на соображение, что-либо опустил; что, вероятно, почтеннейшие члены высшаго правительственнаго государственнаго трибунала (слова Тутолмина) знают многия обстоятельства по опытам и мудрому созерцанию, которыя будут несовместны и неудобоисполнительны по предположению его?"
— „Нет! Нет!" все единоустно вымолвили: „хорошо, прекрасно, все удобно, все возможно, переписать и всеподданнейше представить на высочайшее благоусмотрение всемилостивейшей государыни императрицы".
Нарышкин, верно Л. Алекс., отец А. Львов., известнный шутник, кричал во все горло, что его впредь в общее собрание и калачем не заманят! что горшок с грибками молодыми, которые он сам купил и особенно сам с кухмистером своим занимался целое утро, как их приготовить, пропал для него, может быть, навсегда! „Бог ведает, долго-ли еще проживу, попадутся ли мне еще в жизни такие же молодые грибки! будет-ли у меня такой же страстный аппетит на грибы, как теперь!" говорил Нарышкин и, в заключение, сказал, что упадет к священным стопам матушки-государыни и будет просить, чтобы всемилостивейше приказала не присутствовать ему в сенате, не допустила бы его умереть преждевременно голодною смертию!
Умники-сенаторы или, по крайней мере, так сами о себе думавшие, соглашались, без прочтения и разсуждения, надиктованное Тутолминым представить государыне в чаянии того, что много встретится противоречий в сочинении его проекта, составленнаго, как они видели и слышали, без всякаго к тому приуготовления; ласкали себя надеждою, что проект Тутолмина, подобно как и их проекты, бывшие императрице представленными, будет возвращен в сенат на разсмотрение и соображение их,—и благовременно уже лакомили себя тем, что они Тутолмина при сем благоприятном для них случае, как говорится, в лоск положат. Сверх сего—тайно, не сообщая друг другу, содрагаясь внутренне в самом себе, не один из них кичился самолюбием в том, что самолюбие ея величества будет уколото и что неприятности этой государыня сама виновница.
Государыня садилась за обеденный стол обыкновенно в час пополудни. Спросила, перед выходом в столовую, камердинера: „Тут-ли Тимофей Иванович?" На ответ—нет,— государыня приказала послать курьера узнать здоров ли он, и изволила сказать: „подождем садиться за обед".