При всех дворах, всюду, на одну умную голову в XVIII считали сотни по три пустых глупых голов, которыя (разумею эти последния головы) находились в числе царедворцев не по уму и достоинствам, но по рождению, связям родства, богатству. Везде видели в XVIII веке при дворах людей, одетых в золотые кафтаны, обвешанных орденами, которые, будучи без связей родства, титула сиятельства, богатства, были бы неспособны глину мять на горшки; при дворе же (в старину) едва ли было когда либо возможным найти одну умную голову между тысячею голов природных князей, графов, знатных бояр и богачей. Во времена княжений работали умом, действовали дьяки, окольничьи, незнатнаго происхождения, не княжеские детки. Адашев, при Иоанне, был постельничий—должность, в которую определяли большею частию бедных сирот дворянских. При Алексее Михайловиче окольничий его, Овчина, правая рука государева, был не из рода княжескаго. При Петре—Меншиков из блинников; Румянцев — из рядовых солдат; Бороздин — из писарей военной канцелярии; Остерман—сын пастора и т. п.
При Екатерине первый секретный, немногим известный, деловой человек был актер Федор Волков, может быть первый основатель всего величия императрицы. Он, во время переворота при восшествии ея на трон, действовал умом; прочие, как-то: главные, Орловы, кн. Барятинский, Теплов—действовали физическою силою, в случае надобности, и горлом привлекая других в общий заговор.
Екатерина, воцарившись, предложила Фед. Григ. Волкову быть кабинет-министром ея, возлагала на него орден Св. Андрея Первозваннаго. Волков от всего отказался и просил государыню обезпечить его жизнь в том, чтобы ему не нужно было заботиться об обеде, одежде, о найме квартиры, когда нужно, чтобы давали ему экипаж. Государыня повелела нанять Волкову дом, снабжать его бельем и платьем, как он прикажет, отпускать ему кушанье, вина и все прочия к тому принадлежности от двора, с ея кухни, и точно все такое, что подают на стол ея величеству; экипаж, какой ему заблагоразсудится потребовать.
Волков, по восшествии ея на трон, жил не долго; всегда имел он доступ в кабинет к государыне без доклада; никогда более не приказывал подавать обеда себе, как на три человека: у него было два друга, с которыми почти всякий день обедал. Редко требовал для себя экипаж и не чаще бирал, и не иначе, как из собственных рук императрицы, и никогда более 10 империалов.
Потом мы видим при ней гениальнаго Александра Васильевича Храповицкаго, который любил жить, был усердный поклонник Амфитриды и обильно возливал жертвы Бахусу.
Храповицкий, чтобы явиться к государыне по приказанию в 6 часов, нередко отворял из левой руки по две и по три чашки крови. Представ пред государыню, читал ей весь доклад наизусть по белым, ненаписанным листам.
Государыня однажды неожиданно приказала Храповицкому, державшему в руках листы белой бумаги и читавшему, без запинки, как написанное, подать себе докладную записку, не мало не подозревая его в обмане. Храповиций, побелевший как бывшая в руках его бумага, упал на колени пред Екатериною и, рыдая, сказал ей:
— „Помилуй, государыня, виноват, не достоин милосердия твоего, я обманул тебя, матушка государыня!" подавая ея величеству листы белой бумаги.
Государыня, взглянув на бумагу, хотела показать суровое, гневное лице, но невольно улыбнулась и спросила:
— Что это значит, Александр Васильевич?