Васильчиков, как я мог заметить по сверкавшим глазам его, готов был осыпать меня бранью, ругательствами, что, к сожалению, в русской службе начальствующие чиновники себе часто дозволяют с подчиненными; начал было уже: что ты так ша... да, взглянув на печать, не докончил начатаго ругательства. Сорвавши же печать и пробежав глазами письмо, сделался из краснаго бледен, как белое полотно, переменил тон, ласково спросил меня:
— Тургенев, что там делается?
— Не знаю, ваше превосходительство, большой съезд ко двору, все залы наполнены съехавшимися, площадь покрыта толпами народа, отвечал я.
— Скачи-же, как можно скорее, обратно во дворец и доложи князю (Зубову), что я сию же минуту въслед за тобою буду; ординарец, адъютанта! Если его дома нет—аудитора Колобова! Малый! одеваться!
А я опять на коня, опять шпоры в бока коню, понесся вихрем в Зимний дворец.
Не было еще пяти часов, но в Петербурге, в ноябре, в 4 часа пополудни без свеч нельзя обойтиться.
Дворец был освещен, как бывает в ночь на Светлое Христово Воскресенье. Во дворце, где я должен был отыскать моего офицера, все разряды чинов смешались, и все придворные этикеты уничтожились. Я, будучи вахмистром, безпрепятственно, отыскивая Янковича-де-Мирьево, вошел в кавалергардскую комнату, толкая генералов в лентах, цеплясь палашем за фалбалы платьев штатс-дам и фрейлин; все мне уступали дорогу, все были снисходительны.......
Отрапортовав офицеру ответ генерала, я получил приказание остаться в верху в аванзале и ожидать приказания его. Я пробрался назад, сквозь знатных и знаменитых сановников, которые все ходили осовевшими, как мокрыя мыши, остался ожидать приказания в аванзале.
III.
В 2 или 2 с половиною часа пополуночи карета, запряженная 10-ю лошадьми,— на козлах сидели и назади кареты стояли люди с зажженными факелами,— выезжавшая из Луговой Миллионной, произвела во всех бывших тогда в залах дворца мгновенное потрясение, как сила электрическаго удара!