Живо рейтары побежали в конюшни седлать коней, а я с Синтяковым и харчевником (в кордегардии был всегда харчевник, который приготовлял для рейтаров разныя лакомства, как-то: пироги, блины, яичницы, солянки и пр., и пр.) остались в кордегардии.
Родственник Синтякова был истопником кабинета Екатерины; когда Екатерина, бывши за ширмами, упала пораженная, без чувств, этого никто не видал и первый истопник, вошедший подложить дров в камин, услышав, что за ширмами кто-то хрипит, испугался, уронил полено из охапки дров; на этот стук вбежал в кабинет Захар Константинович Зотов, любимый камердинер Екатерины, заглянул за ширмы, ахнул.
В это время вбежала из задних дверей М. С. Перекусихина и тем начали, что с помощию истопника могущественную императрицу отнесли на несколько шагов от ширм.
Все это происшествие пересказал мне Синтяков из слова в слово.
Я, Синтяков и харчевник конногвардейской кордегардии были если не первые, то, конечно, из первых в Петербурге, знавших о сем приключении с такою подробностью.
II.
В 4 часа пополудни вестовой позвал меня к офицеру, котораго я нашел не на гауптвахте, а в залах дворца, о чем и вестовой меня предуведомил.
Янкович-де-Мириево дал мне запечатанное письмо к маиору конно-гвардии, генерал-маиору Григорию Алексеевичу Васильчикову, приказав доставить его маиopy как можно поспешнее.
Я сел на добраго коня, приложил шпоры и через четверть часа подал письмо генералу, котораго, вопреки его обыкновению, нашли у себя дома. Долго было бы мне искать маиopa моего, Васильчикова, по городу, да, по счастью моему, он двое суток сряду играл у Кашталинскаго в банк, проиграл все деньги до последней копейки и только что передо мною приехал домой, сердитый, бешеный, глаза красные, распухлые, волосы на голове взъерошены, как шерсть на пуделе; несколько уже пощечин было им роздано служителям и он еще продолжал что-то доспрашиваться от стоявшаго перед ним камердинера.
Я в это время вскакал во всю прыть на двор, спрыгнул с коня и взбежал на лестницу, в комнату и подал ему письмо.