Царедворцы люди разсчетливые осуждали капитана, что он не умел воспользоваться случаем и не попросил (себе) четырех или трех тысяч душ крестьян. „Государь не отказал бы ему в минуту милосердия и сознания ошибки своей", так говорили они; но люди, имевшие причины более прочих страшиться неодушевленнаго друга царскаго—ящика с прорезанною крышкою и, не находя никаких средств к преклонению его на свою сторону, умыслили повергнуть вернаго слугув опалу.
Каждый вечер, по распечатании ящика, Павел находил в нем по десяти и более язвительнейших сатир на действия свои, гнусные пасквили и тому подобное; прочитывал их, приходил в гнев, повелевал розыскивать, чего никоим образом было невозможно розыскать и, наконец, чрез десять или 15 дней после случая с капитаном Хитрово,—ящик, по воле Павла, с назначеннаго ему места сняли и, вероятно, сожгли, хотя на это и не воспоследовало—повеления.
Если бы Павел Петрович был так же премудр, как Фридрих II, и вместо гнева повелел бы самоязвительнейшую сатиру на особу его, найденную им в ящике, напечатать, обнародовать и прибить на перекрестках для прочтения любопытным, его величество в продолжение царствования своего учился бы посредством непристрастнаго ящика весьма многому и вполне пригодному, дабы царствовать ко благоденствию миллионов народа, от него зависевших.
Впродолжение существования ящика, как я уже сказал, вероятно какое существовало правосудие, во всех сословиях правдолюбие и правомерность. Откупщик не смел вливать в вино воду; купец — в муку, соляной пристав — в соль присыпать песок. Вес и мера были верные.
Дозволяю себе, смею безбоязненно сказать, что в первый год царствования Павла I народ блаженствовал, находил суд и расправу без лихоимства; никто не осмеливался грабить, угнетать его, все власти предержащия страшились - ящика!
С падением в опалу ящика — пресечен был путь правде доходить к Павлу Петровичу. Он был ежеминутно всеми и всегда обманываем. Одни не говорили государю правды, страшась гнева его; если не понравится ему истина, он мгновенно (придет в гнев). Другие в обманах находили свои выгоды, выдумывали ложь, страшили его, предваряя злых на особу его замыслах, губили людей тысячи, чтобы тем соделаться (якобы) необходимо - нужными, чтобы иметь полную его доверенность, брать чины, титулы, ордена и много тысячныя волости. Учреждены были шпионы. По званию моему и должности адъютанта у фельдмаршала мне были известны почти все лица, изъявившия готовность свою быть орудием....
XII.
Скоро по восшествии Павла на трон, князь Алексей Борисович Куракин назначен генерал-прокурором сената, а брат его князь Александр Борисович по дипломатической части и обер-камергером. В канцелярии князя Алексея начал служение свое Михаил Михайлович Сперанский.
Князь Куракин просил митрополита Гавриила дать ему студента духовной академии для обучения детей его русскому языку. Чудо, небывалое дотоле у вельмож—учить детей своих природному языку по правилам грамматическим. Знатнаго происхождения люди знали (в те времена) язык русский наслышкою, красоты и силу языка природнаго изучали от псарей, лакеев и кучеров своих. Должно отдать им в том справедливость, что они изученное наслышкою красноречие у псарей и лакееев знали совершенно. Я знал (в ХVIII веке) толпу князей - Трубецких, Долгоруких, Голицыных, Оболенских, Несвитких, Шербатовых, Хованских, Волконских, Мещерских,— всех не упомнишь и не сочтешь, которые не могли написать на русском языке двух строчек, но все умели красноречиво говорить по русски....
Митрополит отвечал князю Алексею Борисовичу Куракину, чтобы он завтра прислал к нему служителя,—он с ним пришлет двух студентов, и который князю поправится, того он, митрополит, уволит из духовнаго звания. На другой день дворецкий князя Куракина прибыл в раззолоченной карете к преосвященному; сам дворецкий был одет в бархатный с галунами кафтан французскаго покроя, не доставало шляпы и шпаги всякий почел бы дворецкаго за камергера, да и высокопреосвященный или владыко, не будучи предуведомлен, что от его сиятельства кн. Куракина прислан к нему дворецкий, принял бы его за царедворца и, по крайней мере, титуловал бы его ваше высокородие, — всегдашнее приветствие духовных лиц тем, о которых они еще не знают, кто они таковы.