Меня как снегом осыпало. Я отвечал Чередину:
— Да я не арестант.
„Я не смею и подумать о сем", отвечал мне обер-палач, присовокупив весьма не кстати уверение в искреннем его уважении и почтении, „да по разуму (особаго) повеления, вы должны быть свидетелем экзекуции".
— Почему, Владимир Михайлович? сказал я,—в повелении сказано: наказать в тайной канцелярии; вы здесь главный начальник, вы и исполняйте повеленное, а я—адъютант фельдмаршала, мне какое до того дело? мне приказано доставить к вам арестантов и передать вам (особое) повеление; я все выполнил, что мне приказано,—и повеление, и арестанты в ваших руках.
— Да сказано: наказать нещадно, кто же будет тому свидетелем, что они были действительно нещадно наказаны?
— Да мне какое дело до наказания?
Чередин возразил мне: „молодой человек, не упрямься, в нашем монастыре и генерал-фельдмаршал устава нашего переменить не посмеет, да мы и не послушаем его приказаний; не упрямься, делай, что велят; подам рапорт, тогда будет поздно, а хочешь, не хочешь—при экзекуции будешь, отсюда не вырвешься!"
— „Вахмистр, к делу!"
С этим командным словом двое арестантов были привязаны по рукам и по ногам к кольцам, укрепленным винтами к полу, и началась экзекуция. В час времени Чередин так нещадно злополучных наказал, что ни один не мог стоять на ногах! По окончании пытки, Чередин, с веселою миною, с улыбкою сказал мне:
— „Прошу доложить его сиятельству, г. генерал-фельдмаршалу, что (особое) повеление исполнено по долгу присяги во всей точности".