Я и фельдъегеря, вступив на широкий двор Троицкаго подворья, были как чижи в западне; железныя ворота за нами ту же минуту опять заржали, засовы заложили и большими висячими замками замкнули.
Mы, т. е. я, фельдъегеря, ямщики, могли исчезнуть, пропасть без вести в сем жерле ада! Чередин не был никому подчинен, никому не был обязан ответственностию, кроме высшаго начальства тайной канцелярии, а где и в ком это начальство было сосредоточено, об этом никто, кроме Чередина, не ведал. Его превосходительство подавал фельдмаршалу еженедельно рапорт о числе арестантов, не означая ни звания их, ни того—какому сословию они принадлежат; о многих он сам не знал кто под запорами содержится в мрачной, тесной тюрьме! Собака в кануре несравненно счастливее жила: у нея не был отнят свет Божий.
Пришел секретарь, составили протокол (procès verbal), в котором ничего не было опущено: час, минута доставления к нему арестантов, что их при вскрытии повозок оказалось пять человек, но, при повелении, о числе их мемории не приложено. Какая на ком из арестантов была одежда и что по обыску на них ничего не оказалось. В продолжение составления протокола гвардияны подпарывали подкладку одежды арестантов, как свежуют мясники заколотых баранов. Строкулист не дописал еще протокола, как арестанты стояли пред Черединым в одежде праотца Адама, когда Бог сотворил его.
По исполнении сего, по системе тайной канцелярии, обряда, его превосходительство изволил приступить к сочинению правежнаго листа фельдъегерям, т. е. росписки в том, что они арестантов доставили. В сем правежном листе было изложено подробнейшее описание, что кибитки при осмотре оказались благонадежно запакованными, дыр и отверсий в кибитках не было, на арестантах, кроме одежды, ничего, как-то: карандаша, перочиннаго ножа, бумаги, не было. Прочитав сей лист, г. Чередин сказал фельдъегерям:
— „Прошу в получении расписаться".
Когда они расписались, он, вручив им лист, сказал:
— „Вы теперь, господа, свободны; вахмистр, выпроводи гг. фельдъегерей и повозки со двора".
Я также начал откланиваться.
Владимир Михайлович взял меня за руку с важным видом, мерным шагом отвел меня на другой конец комнаты и сказал в полголоса: .
— „Вас я не могу и не должен выпустить".