Чередин спросил меня: „вы сдаете привезенных?"
Я отвечал: „нет, я их и не видал еще, вот два фельдъегеря, их в Москву доставившее, они вам их сдадут".
Чередин важно прокомандовал: „гвардияны, к делу!" Гвардияны двинулись к кибиткам, в миг отвязали рогожи и вытащили из каждой по одному человеку. Он в полголоса спросил фельдъегерей:
— „Кто они таковы?" Фельдъегеря отвечали:
— „Нам неизвестно, ваше пр—во".
— „Понимаю-с, понимаю", сказал Чередин и, обратясь ко мне: "дело предлежит глубочайшей тайне и розысканию!"
Я молчал; он приказал гвардиянам вести пред собою арестантов в приемную, мне и фельдъегерям сказал: „прошу со мною вверх", т. е. в туже приемную. По крутой, под навесом сводов, лестнице взошли арестанты, а за ними Чередин, я и фельдъегеря в приемную залу. Он осмотрел арестантов, пересчитал их и спросил фельдъегерей: "все ли арестанты на лицо?"
Фельдъегеря отвечали: „должны быть все, нам сдали завязанныя кибитки, сказали, чтобы мы как можно скорее везли арестантов в Москву, не сказав—сколько их, ни кто они; ваше превосходительство изволите знать, нам запрещено говорить с арестантами, строжайше запрещено о чем бы то ни было их разспрашивать, не дозволять никому подходить к ним! Мы сами теперь только, как вы изволили приказать вытащить их из кибиток, увидали арестантов!"
Чередин, помолчав минуты три, со вздохом произнес слова: „сугубая небрежность! как не приложить мемории о числе арестантов! до звания их мне нет надобности, а счет, сколько отправлено, необходим".
Обратясь ко мне, сказал: „в присутствии вашем, г. адъютант, и доставивших арестантов о сицевом происшествии следует составить протокол", и приказал гвардияну: „секретаря сюда!"