XXXVII.
Полковник Медков (не помню имени и отчества) находился при Эрмитаже. Все драгоценныя сокровища, собранныя в этом доме, были вверены г-ну Медкову. Честнейшее его правило безкорыстие, правдолюбие и твердый, основательный ум доставили ему полную доверенность Екатерины. Она была непоколебимо и в том уверена, что Медков ее не обманет, и cия-то высочайшая доверенность возложила на него тяжелую обязанность выполнять повеление императрицы, узнавать, что в обществе случается, не обижают ли вельможи им подчиненных, не притесняют ли правители народа, словом, Медков был обязан сообщать сведения и небоязненно, даже если бы это относилось и до людей, бывших в случае; пересказывать просто, без присовокупления собственнаго суждения и разсуждения, без одобрения одного, порицания другаго, но как то случилось и до сведения его дошло.
Государыня называла Медкова дворобродом.
По утрам, почти каждый день, в разные неопределенные часы Екатерина ходила в Эрмитаж и библиотеку; в Эрмитаже всходила на антресоль разсматривать камеи и любоваться эстампами.
В это время, пока она смотрела на камеи, рылась в эстампах, Медков разсказывал ей, как протодиакон сугубую эктению, все дошедшия до него сведения; они на антресолях бывали всегда с глазу на глаз, без свидетеля; нередко государыня останавливала разсказчика, что ей угодно было знать подробнее и задержать в памяти, говоря: „это прошу повторить", и Медков снова начинал разсказ события.
С антресолей заходила Екатерина всегда в библиотеку, где встречалась с библиотекарем своим, Иваном Федоровичем Лужковым, котораго государыня уважала, даже, можно сказать, боялась, но нельзя подумать, чтобы любила.
XXXVIII.
Лужков был в полном смысле слова строгий, стоический философ; говорил безбоязненно правду, говорил прямо без оборот, как что он по внутреннему убеждению и собственному обсуждению понимал. Беседа с Лужковым начиналась всегда на дружеской ноге; когда государыня входила в комнату, где он занимался, сидя за столом, выписками, Екатерина приветствовала его:
— „Здравствуй, Иван Федорович", и садилась в кресло по другую сторону стола против Лужкова. Начинался разговор тихий, плавный, потом мало по малу беседовавшие разгорячались в прениях, пререкали друг друга, кончалось обыкновенно не ссорою, но жарким спором, громким голосом, и Екатерина вставала с кресел не сердитая, но, однако ж, недовольная и нередко слыхали, что императрица, выходя из библиотеки, говорила Лужкову:
— „Ты, Иван Федорович, всегда споришь и упрям, как осел".