XIII
Помнится, мне пришлось присутствовать при ее беседе у забора с Давыдом в самый день кончины ее матери.
- Сегодня на зорьке матушка скончалась,- говорила она, поводив сперва кругом своими темными 'выразительными глазами, а там, вперив их в землю,кухарка взялась гроб подешевле купить; да она у нас ненадежная; пожалуй, еще деньги пропьет. Ты бы пришел, посмотрел, Давыдушко: тебя она побоится.
- Приду,- отвечал Давыд,- посмотрю... А что отец?
- Плачет; говорит: похороните заодно уж и меня. Теперь заснул.- Раиса вдруг глубоко вздохнула.- Ах, Давыдушко, Давыдушко! - Она провела полусжатым кулачком себе по лбу и по бровям, и было это движение и горько так... и так искренне, и так красиво, как все ее движения.
- Ты, однако, себя пожалей,- заметил Давыд.- Не спала, чай, вовсе. Да и что плакать? Горю не пособить.
- Мне плакать некогда,- отвечала Раиса.
- Это богатые баловаться могут, плакать-то,-заметил Давыд.
Раиса пошла было, да вернулась.
- Желтую шаль у нас торгуют, знаешь, из маменькиного приданого. Двенадцать рублей дают. Я думаю, мало.