- Гуся отнимает? - спросил Давыд.
- Нет; не гуся. Он, говорит, старый; уж больше не годится. Оттого, говорит, и мужичок вам его привез. А дрова отнимает.
- Да он права не имеет! -воскликнул Давыд.
- Права не имеет, а отнимает... Я пошла на чердак; там у нас сундук стоит, старый-престарый. Стала я в нем рыться... И что же я нашла: посмотри!
Она достала из-под косынки довольно большую зрительную трубку, в медной оправе, оклеенную пожелтелым сафьяном. Давыд, как любитель и знаток всякого рода инструментов, тотчас ухватился за нее.
- Английская,- промолвил он, приставляя ее то к одному глазу, то к другому.-Морская!
- И стекла целы,- продолжала Раиса.- Я показала батюшке; он говорит: снеси, заложи бриллиантщику! Ведь что ты думаешь? За нее дадут деньги? А нам на что зрительная трубка? Разве на себя в зеркало посмотреть, каковы мы есть красавцы. Да зеркала, жаль, нет.
И, сказавши эти слова, Раиса вдруг громко засмеялась. Сестричка ее, конечно, не могла ее услышать, но, вероятно, почувствовала сотрясение ее тела: она держала Раису за руку-и, поднявши на нее свои большие глаза, испуганно перекосила личико и залилась слезами.
- Вот так-то она всегда,-заметила Раиса,-не любит, когда смеются.- Ну не буду, Любочка, не буду,- прибавила она, проворно присев на корточки возле ребенка и проводя пальцами по ее волосам.- Видишь?
Смех исчез с лица Раисы, и губы ее, концы которых как-то особенно мило закручивались кверху, стали опять неподвижны. Ребенок умолк. Раиса приподнялась.