Василий вдруг так и обмер. Давьид все держал его за жилет.
- Помилуйте... помилуйте, Давыд Егорыч,-залепетал он; даже слезы выступили у него на глаза,- что вы это? Что вы? Пустите!
- Не выпущу я тебя. И пощады тебе не будет! Сегодня ты от нас отвертишься, мы завтра опять начнем.-Алешка! где же нож!
- Давыд Егорыч!-заревел Василий,-не делайте убив-ства... Что же это такое? А часы... Я точно... Я пошутил. Я их вам сию минуту представлю. Как же это? То Хрисан-фу Лукичу брюхо пороть, то мне! Пустите меня, Давыд Егорыч... Извольте получить часы. Папеньке только не сказывайте.
Давыд выпустил из рук Васильев жилет. Я посмотрел ему в лицо: точно,-и не Василью можно было испугаться. Такое унылое... и холодное... и злое.
Василий вскочил в дом и немедленно вернулся оттуда с часами в руке. Молча отдал он их Давыду и, только возвращаясь обратно в дом, громко воскликнул на пороге: "Тьфу ты, окказия!"
На нем все еще лица не было. Давьид качнул головою и пошел в нашу комнату. Я опять поплелся за ним. "Суворов! как есть Суворов!"-думал я про себя. Тогда, в 1801 году, Суворов был наш первый, народный герой.
XVIII
Давыд запер за собою дверь, положил часы на стол, скрестил руки и-о, чудо!-засмеялся.-Глядя на него, я засмеялся тоже.
- Этакая штука удивительная!-начал он.-Никак мы от этих часов отбояриться не можем. Заколдованные они, право. И с чего я вдруг этак озлился?