- Прощай, бриллиантик, прощай, прощай!-протянул Латкин несколько раз сряду, с низкими поклонами, как бы обрадовавшись, что поймал наконец понятное слово.
У меня голова кругом пошла.
- Что это все значит?-спросил я какую-то старуху, выглядывавшую из окна домика.
- Да что, батюшка,-отвечала та нараспев,-говорят, человек какой-то-и кто он, господь его знает-тонуть стал, а она это видела. Ну перепугалась, что ли; пришла, однако... ничего; да как села на рундучок-с той самой поры вот и сидит, как истукан какой; хоть ты говори ей, хоть нет... Знать, ей тоже без языка быть. Ахти-хти!
- Прощай, прощай,-повторял Латкин все с теми же поклонами.
Я подошел к Раисе и остановился прямо перед нею,
- Раисочка,-закричал я,-что с тобою?
Она ничего не отвечала; словно и не заметила меня. Лицо ее не побледнело, не изменилось-но какое-то каменное стало, и выражение на нем такое... как будто вот-вот сейчас она заснет.
- Да косая же она, косая,-лепетал мне в ухо Латкин. Я схватил Раису за руки.
- Давыд жив,-закричал я громче прежнего,-жив и здоров; жив Давыд, ты понимаешь? Его вытащили из воды, он теперь дома и велел сказать, что завтра придет к тебе... Он жив!