- Да что читать-то? Была одна книга - да, благо, запропастилась куда-то... И что за чтение в его лета!
- А бреет его кто? - опять спросил я. Слеткин засмеялся одобрительно, как бы в ответ на забавную шутку.
- Да никто. Сперва он себе бороду свечой подпаливал, - а теперь и вовсе запустил ее. И чудесно!
- Владимир Васильевич! - с настойчивостью повторила Евлампия, - а Владимир Васильевич! Слеткин сделал ей знак рукою.
- Обут, одет Мартын Петрович, кушает то же, что и мы; чего ж ему еще? Сам же он уверял, что больше ничего в сем мире не желает, как только о душе своей заботиться. Хоть бы он то сообразил, что теперь все как-никак - а наше. Говорит тоже, что жалованье мы ему не выдаем; да у нас самих деньги не всегда бывают; и на что они ему, когда на всем готовом живет? А мы с ним по-родственному обращаемся; истинно вам говорю. Комнаты, например, в которых он жительство имеет, уж как нам нужны! без них просто повернуться негде; а мы - ничего! - терпим. Даже о том помышляем, как бы ему развлечение доставить. Вот я к Петрову дню а-атличные крючки в городе ему купил настоящие английские: дорогие крючки! чтобы рыбу удить. У нас в пруду караси водятся. Сидел бы да удил! Часик, другой посидел - ан ушица и готова. Самое для старичков степенное занятие!
- Владимир Васильевич! - в третий раз решительным тоном проговорила Евлампия и отбросила далеко от себя прочь травяные стебли, которые вертела в пальцах. - Я уйду! - Ее глаза встретились с моими. - Я уйду, Владимир Васильевич! - повторила она и скрылась за куст.
- Я сейчас, Евлампия Мартыновна, сейчас! - крикнул Слеткин. - Сам Мартын Петрович теперь нас одобряет, - продолжал он, снова обращаясь ко мне. - Сперва он обижался, точно, и даже роптал, пока, знаете, не вник: человек он был, вы изволите помнить, горячий, крутой - беда! Ну, а ныне совсем тих стал. Потому - пользу свою увидел. Маменька ваша - и боже ты мой! - как опрокинулась на меня... Известно:
барыня властью своею дорожит тоже, не хуже, как, бывало, Мартын Петрович; ну, а вы зайдите сами, посмотрите - да при случае и замолвите словечко. Я Натальи Николаевны благодеянья очень чувствую; однако надо же жить и нам.
- А Житкову как же отказано было? - опросил я.
- Федулычу-то? Талагаю-то этому? - Слеткин плечами пожал. - Да помилуйте, на что же он мог быть нужен? Век свой в солдатах числился - а тут хозяйством заняться вздумал. Я, говорит, могу с крестьянином расправу чинить. Потому - я привык по роже бить. Ничего-с он не может. И по роже бить нужно умеючи. А Евлампия Мартыновна сама ему отказала. Совсем неподходящий человек. Все наше хозяйство с ним бы пропало!