Кузовкин. Слушаю-с.
Елецкий. Хорошо. (К входящему Тропачеву.) Mais venez donc — venez donc![104] (Тропачев подходит, рисуясь по обыкновению.) Ну, что, кто выиграл?
Тропачев. Разумеется, я. А ваш бильярд удивительно хорош. Только представьте, г-н Иванов отказался играть со мной! говорит: у меня голова болит. Господин Иванов… и болит голова!! a? Et madame?[105] Надеюсь, она здорова?
Елецкий. Слава богу, — она сейчас придет.
Тропачев (с любезной фамильярностью). А ведь послушайте, ваш приезд — ведь это совершенное счастье для нашего брата степняка — хе-хе — une bonne fortune…[106] (Оглядывается и замечает Кузовкина.) А, боже мой, — и вы тут?
(Кузовкин молча кланяется.)
Елецкий (громко Тропачеву, указывая подбородком на Кузовкина). Да… он сегодня ужасно сконфужен — вы понимаете — после вчерашней глупости — с самого вот утра у нас у всех прощенья просит.
Тропачев. А! видно, вино не свой брат?.. Что скажете? То-то.
Кузовкин (не поднимая глаз). Виноват-с, совершенное безумие, можно сказать, нашло-с.
Тропачев. Ага! То-то же, ветровский помещик…* (К Елецкому.) И ведь придет же мысль в голову… После этого, наконец, ничего нет удивительного в каком-нибудь сумасшедшем, который себя, — ну, я не знаю чем, — китайским императором считает… А иной, говорят, воображает, что у него в желудке солнце и луна, и всё, что хотите… Хе-хе. Так-то, так-то, ветровский помещик.