Фонк. И прекрасно сделаете.
Вилицкий. Вы понимаете, это не может так остаться… Я даже стыжусь… Это, наконец, смешно. Притом я сам не совсем прав… Мне нужно объясниться, и я уверен, всё это уладится как нельзя лучше.
Фонк. Конечно.
Вилицкий (оглянувшись), Я признаюсь вам… я бы очень желал поговорить с вами…
Фонк. Так что ж? Что вам мешает теперь?..
Вилицкий. Я бы желал поговорить с вами наедине… Дело довольно щекотливое…
Фонк (понизив голос). Вас, может быть, стесняет присутствие господина Созомэноса… Помилуйте! Посмотрите на Него. (Указывает на Созомэноса, который погружен в тупое онемение и лишь изредка выпускает дым изо рта.) Он и не замечает нас. У него воображенье не то, что у нас с вами: он, может быть, теперь на Востоке, в Америке, бог знает где. (Берет Вилицкого под руку и начинает с ним ходить по комнате.) Говорите, что вы хотели мне сказать?
Вилицкий (нерешительно). Вот видите ли, я, право, не знаю, с чего начать… Вы такое мне оказываете расположенье. Ваши советы всегда так дельны, так умны…
Фонк. Пожалуйста, без комплиментов.
Вилицкий (вполголоса). Помогите мне, ради бога. Я нахожусь, как уже вы могли заметить из наших последних разговоров, в весьма затруднительном положении… Вы знаете, я женюсь, Родион Карлыч; я собираюсь жениться… Я дал слово — и, как честный человек, намерен свое слово сдержать… Я ни в чем не могу упрекнуть свою невесту; никакой в ней перемены не произошло… Я ее люблю — и между тем… Вы не поверите, одна мысль о близкой моей свадьбе такое на меня производит впечатление, такое… что я иногда самого себя спрашиваю: имею ли я, в теперешнем своем положении, право принять руку моей невесты; не будет ли это, наконец, с моей стороны обман? Что это такое, скажите? Боязнь ли потерять свою независимость, или другое какое чувство?.. Я в большом затруднении, признаюсь.