Степан Петрович вошел в комнату. Михей Михеич начал ему рассказывать свои похождения с Онуфрием.
— И отчего это ему никто шеи не намнет! — воскликнул он.
— Шеи не намнет, — повторил Степан Петрович и вдруг покатился со смеху.
Михей Михеич тоже засмеялся, на него глядя, и повторил даже: «Именно, следовало бы ему шею намять»; но когда Степан Петрович упал, наконец, на диван в судорогах истерического смеха, Михей Михеич обратился к Борису Андреичу и промолвил, слегка расставив руки:
— Вон он всегда так: засмеется вдруг, чему — господь знает. Такая уж у него фанаберика!
Верочка вошла, вся встревоженная, с покрасневшими глазами.
— Папенька сегодня не совсем здоров, — заметила она вполголоса Михею Михеичу.
Михей Михеич кивнул головой и положил себе в рот кусок сыра. Наконец Степан Петрович умолк, приподнялся, отдохнул и начал ходить по комнате. Борис Андреич избегал его взоров и сидел как на иголках. Михей Михеич принялся опять бранить Онуфрия Ильича.
Сели за стол; за столом тоже разговаривал один Михей Михеич. Наконец, уже перед вечером, Степан Петрович взял Бориса Апдреича за руку и молча вывел его в другую комнату.
— Вы хороший человек? — спросил он, глядя ему в лицо.