— На побывку домой, что ли? — спросил его Кондрат.
— Эк-ста, на побывку! Теперь, брат, погода не та: разгулялось. Широко, брат, стало, во как. Хоть до зимы на печи лежи, никака́ собака не чукнет. Мне в городе говорил этот-та производитель*: брось, мол, нас, Лександрыч, выезжай из уезда вон, пачпорт дадим первый сорт… да жаль мне вас, святовских-то: такого вам вора другого не нажить.
Кондрат засмеялся.
— Шутник ты, дядюшка, право шутник, — проговорил он и тряхнул вожжами. Лошади тронулись.
— Тпру, — промолвил Ефрем. Лошади остановились. Кондрату не понравилась эта выходка.
— Полно озорничать, Александрыч, — заметил он вполголоса. — Вишь, с барином едем. Осерчает, гляди.
— Эх ты, морской селезень! С чего ему серчать-то? Барин он добрый. Вот посмотри, он мне на водку даст. Эх, барин, дай проходимцу на косушку! Уж раздавлю ж я ее, — подхватил он, подняв плечо к уху и скрыпнув зубами.
Я невольно улыбнулся, дал ему гривенник и велел Кондрату ехать.
— Много довольны, ваше благородие, — крикнул по-солдатски нам вслед Ефрем. — А ты, Кондрат, на-предки знай, у кого учиться; оробел — пропал, смел — съел. Как вернешься, у меня побывай, слышь, у меня три дня попойка стоять будет, сшибем горла два; жена у меня баба хлёцкая*, двор на полозу…* Гей, сорока-белобока, гуляй, пока хвост цел!
И, засвистав резким свистом, Ефрем юркнул в кусты.