— Врешь: наше!
— Ты говоришь: наше; а я говорю: его.
Слёткин зашипел от злобы; Евлампия так и уперлась ему в лицо глазами.
— А, здорово! здорово, дочка любезная! — загремел сверху Харлов. — Здорово, Евлампия Мартыновна! Как живешь-можешь со своим приятелем? Хорошо ли целуетесь, милуетесь?
— Отец! — послышался звучный голос Евлампии.
— Что, дочка? — отвечал Харлов и пододвинулся к самому краю стены. На лице его, сколько я мог разобрать, появилась странная усмешка — светлая, веселая и именно потому особенно страшная, недобрая усмешка… Много лет спустя я видел такую же точно усмешку на лице одного к смерти приговоренного.*
— Перестань, отец; сойди (Евлампия не говорила ему «батюшка»). Мы виноваты; всё тебе возвратим. Сойди.
— А ты что за нас распоряжаешься? — вмешался Слёткин. Евлампия только пуще брови нахмурила.
— Я свою часть тебе возвращу — всё отдам. Перестань, сойди, отец! Прости нас; прости меня.
Харлов всё продолжал усмехаться.