— Это чувства весьма похвальные, — отвечал Паклин (а сам подумал: «Вишь ты! как водой меня окатила!»), — хотя, с другой стороны, если сообразить… Впрочем, я готов повиноваться. Буду хлопотать о Маркелове, об одном нашем добром Маркелове! Замечу только, что он ему родственник не по крови, а по жене — между тем как вы.
— Господин Паклин, прошу вас!
— Слушаю… слушаю! Только не могу не выразить своего сожаления, потому что Сипягин человек очень сильный.
— А за себя вы не боитесь? — спросил Соломин.
Паклин выставил грудь.
— В подобные минуты о себе не следует думать! — промолвил он гордо. А между тем он именно думал о себе. Он хотел (бедненький, слабенький!) забежать, как говорится, зайцем. В силу оказанной услуги Сипягин мог, если бы предстала в том нужда, замолвить о нем слово. Ведь и он, — как там ни толкуй! — был замешан, — слышал… и даже сам болтал!
— Я нахожу, что ваша мысль недурна, — промолвил наконец Соломин, — хоть, собственно, на успех надеюсь мало. Во всяком случае, попытаться можно. Испортить — вы ничего не испортите.
— Конечно, ничего. Ну, положим самое худшее: прогонят меня взашей… Что за беда!
— Беды в том, точно, нет никакой… («Merci», — подумал Паклин, а Соломин продолжал.) Который-то час? Пятый. Времени терять нечего. Лошади вам сейчас будут. Павел!
Но на место Павла на пороге комнаты показался Нежданов. Он пошатывался на ногах, придерживаясь одной рукой за притолку, и, бессильно раскрыв губы, глядел помутившимся взором. Он ничего не понимал.