По поводу его пылкости друзья сложили поговорку: «Роман хочет обогнать самого себя».
Сапегин поморщился и шутливо вздохнул, осуждая поведение Романа.
— Прошу, Роман! — негромко позвал он юношу, уже успевшего завязать разговор с незнакомой молодой женщиной у перил борта.
Роман извинился перед дамой и подошел к профессору, избегая смотреть на Егора и шахматную доску.
— Я был знаком с двумя певицами, — начал Сапегин, жестом руки приглашая Романа сесть. — Однажды на репетиции дирижер сделал одной из них замечание и попросил повторить арию. Певица вспыхнула, смерила дирижера презрительным взглядом, начала петь и опять сфальшивила. Дирижер остановил ее и попросил снова начать арию. Певица разобиделась, начала яростно спорить, но все же вынуждена была спеть и опять ошиблась. А когда дирижер попросил ее в третий раз повторить арию, она расплакалась от досады и наотрез отказалась петь.
— А вторая? — спросил Роман, и ноздри его чуть дрогнули. Он уже понял намек.
— Вторая, когда дирижер попросил ее спеть, спела первый раз с ошибками, но пела спокойно и старательно, без истерики и надрыва. И на третий раз ария ей удалась.
— Я не истеричная певица! — обиженно сказал Роман. — Когда надо, я могу быть и сверхтерпеливым!
При этих словах Егор и Анатолий весело переглянулись. Улыбнулся и Сапегин. Им хорошо был известен горячий, порывистый нрав Романа.
— Хватит вам переглядываться! — вскипел Роман. — Ты, Егор, только потому и выигрываешь, что берешь меня измором!