— Извините… мне очень жаль… мне так неудобно, неловко огорчать уважаемого господина Ван-Коорена, но я не смогу принять участие в комиссии… Очень, очень сожалею… — На ученого даже неловко было смотреть: такой он имел растерянный вид.
— Вы нездоровы? — подсказала Бекки.
— Да… не совсем. Впрочем, не жалуюсь… Никак, никак не могу! Очень жаль, но не могу.
Бекки вспомнила предложение Ван-Коорена «уломать» капризничающего и спросила ученого, в чем истинная причина его отказа. Ганс Мантри Удам многословно, обиняками, чтобы не обидеть дочь Ван-Коорена, объяснил, что совесть не позволяет ему скрыть истинные размеры бедствия, даже в интересах своего благодетеля Ван-Коорена, и он просит Бекки освободить его от участия в комиссии.
— Иначе, — сказал Ганс Мантри Удам, — я на конгрессе все равно доложу то, что знаю, а не то, что написано в акте. Я человек честный и заранее предупреждаю вас!
Бекки с восторгом выслушала это признание честного человека. Она еле сдержала свой порыв радости. Уж она-то постарается отправить на конгресс именно Ганса Мантри Удама!
— Вы вправе не верить мне, носящей фамилию Ван-Коорен, — сказала Бекки, — фамилию, стремящуюся любой ценой защищать свои интересы. Но разве бедный Мугни, патриот своей несчастной родины, не говорил вам о моих откровенных разговорах с ним?
Ганс Мантри Удам побледнел и опустил глаза.
— Или вы думаете, что я предала его? — Бекки вдруг осенила мысль, что, пожалуй, Анна действительно могла предать Мугни.
— Нет-нет, Мугни очень верил вам.