— Почему же они не образумятся? — воскликнула Бекки, все еще думая о пустыне. — Не могут же в угоду одному страдать миллионы!
Гаррис опять усмехнулся:
— Вы проповедуете программу коммунистов. Они борются за то, чтобы богатства нации стали достоянием всех трудящихся, словом — за счастливую жизнь для всех народов. Но вам нужно быть осторожнее в выражениях. Не везде и не всегда в Америке можно говорить откровенно.
— Ну и что же? Я не побоюсь сказать об этом во всеуслышание. Не побоялась же я распространять листовки о запрещении атомной бомбы!
— Но признайтесь: вы ведь действовали больше из любви к дяде, чем ради убеждений.
— Пожалуй, вы правы, — созналась Бекки. — Мои политические убеждения не выходили за рамки личных симпатий, но я хотела бы узнать поглубже о программе коммунистов.
— При вашей спортивной азартности вам не к лицу заниматься политикой, вдруг сказал все время молчавший Джим. — Вы сразу же попадете в лапы первому встречному джимену, то есть агенту ФБР — Федерального бюро расследования.
— Я не нуждаюсь в опекунах! — резко ответила Бекки и сердито посмотрела на Джима.
— Мне нравится ваша горячность и жажда знаний, — сказал Гаррис, — но все же вам надо знать, Бекки, что у нас в Соединенных Штатах Америки «агентом Москвы» считается всякий, кто не говорит во всеуслышание, что все зло мира является результатом действий Москвы. — Гаррис помолчал. — Но если вам когда-нибудь придется очень туго от куклуксклановцев, если вашей жизни будет угрожать опасность… Америка не без добрых людей.
— Боже моя! Том, наш старый, милый Том! Он жив! Кто бы подумал! закричала Бекки, протягивая руку вперед.