Медленно, но верно. — Суеверие.
Так прошло три или четыре месяца. Наступила зима. Я прилежно ходил в школу, научился читать по складам и писать, выучил таблицу умножения до шестью семь — тридцать пять; дальше я не пошёл и думаю, что если бы и сто лет учился, то ничего больше не мог бы выучить: у меня нет никаких способностей к математике.
Сперва я ненавидел школу, но мало-помалу привык. Когда мне уж очень надоедало ученье, я уходил куда-нибудь на целый день и слонялся по улицам, а взбучка, которую на другой день задавал мне учитель, освежала и вразумляла меня, — и чем дольше я ходил в школу, тем легче мне было. Точно так же я понемногу привыкал к порядкам в доме вдовы и уже не находил их такими несносными; только жизнь в четырёх стенах и спаньё в постели всё ещё очень не нравились мне; до тех пор пока не наступила стужа, я по ночам убегал в лес и отлично высыпался там на свежем воздухе. Мою старую и свободную жизнь я любил гораздо больше, чем новую, но и новая была для меня неплоха. Вдова говорила, что я «медленно, но верно» иду вперёд и что ей уже не приходится краснеть за меня.
Однажды утром во время завтрака я опрокинул солонку и хотел было перебросить через левое плечо щепотку рассыпанной соли, чтобы отвратить несчастье, которое приносит человеку рассыпанная соль, но мисс Ватсон набросилась на меня.
— Прочь руки, Гекльберри! — завизжала она. — Ты всегда делаешь глупости!
Вдова замолвила за меня доброе словечко, но это не могло отвратить беду. Поэтому я встал из-за стола очень грустный и вышел из дому, предчувствуя недоброе.
Я обошёл сад и перелез через высокую дощатую изгородь. Ночью выпал свежий снег, и на нём ясно отпечатались чьи-то следы. Они вели прямо из каменоломни, шли вокруг всей садовой изгороди и пропали в саду. Это меня страшно удивило. Кому понадобилось топтаться здесь? Я стал присматриваться к следам. Сперва я не нашёл в них ничего особенного, но потом, к великому моему ужасу, я увидел нечто знакомое: на пятке левого следа был отпечаток креста, сделанного из толстых гвоздей, чтобы отгонять нечистую силу.
Я вскочил как ужаленный и пустился бежать с горы. По временам я с ужасом оглядывался, но никого не видал.
У Джима, негра мисс Ватсон, был волосяной шар величиной с кулак, будто бы найденный им в четвёртом желудке быка. С помощью этого шара Джим мог предсказывать будущее, так как в этом шаре жил всезнающий дух. Я пошёл вечером к Джиму и сказал ему, что мой отец вернулся в город, так как я видел на снегу его следы, и мне хотелось бы знать, что привело его сюда и долго ли он у нас останется.
Джим взял свой волосяной шар, пошептал что-то над ним, поднял его и бросил на землю. Шар упал прямо и откатился только на один вершок. Джим бросал его ещё несколько раз, но тот падал попрежнему. Тогда Джим стал на колени, прижался ухом к шару и стал слушать, но дух ничего не хотел говорить. Джим сказал, что он не хочет говорить без денег. Я предложил ему старую фальшивую монету, на которой всюду сквозь серебро просвечивала медь. Монета была до того истерта, что её всё равно никто не принял бы за настоящую. О моём долларе я, разумеется, умолчал, потому что для волосяного шара совершенно достаточно было и скверной монеты. Джим взял монету, понюхал её, потёр, прикусил зубами и наконец обещал так устроить, чтобы волосяной шар не заметил, что она фальшивая, и добавил при этом, что он возьмёт сырую картофелину, воткнёт туда монету и оставит её там на целую ночь, а на следующее утро меди не видно будет, так что даже человек не заметит обмана, не только волосяной шар. Какой я дурак, что забыл про картофелину! Ведь я тоже знал это средство.