— Позвольте, тётя, я сбегаю за ним в город…
— Нет, не надо, — остановила она меня. — Сиди дома; довольно и того, что пропадает один. Если его здесь не будет к ужину, дядя сам пойдёт его отыскивать.
Конечно, он не пришёл, и вот тотчас же после ужина дядя отправился на розыски.
Вернулся он часам к десяти в лёгком беспокойстве: не мог найти и следов Тома. Тётя Салли всполошилась не на шутку, но дядя уверял, что это пустяки, мальчишки всегда таковы, и мы увидим шалуна завтра же утром здоровым и невредимым. Она и успокоилась. Но всё-таки объявила нам, что посидит ещё немного, поджидая беглеца, и не будет тушить огонь.
А когда я пошёл наверх ложиться спать, она проводила меня со свечой, закутала одеялом и осыпала материнскими ласками, так что я почувствовал себя ужасным подлецом и не решался даже смотреть ей в глаза. Потом она присела на край постели и долго говорила со мной о том, какой чудесный мальчик Сид. Время от времени она спрашивала меня: как я думаю, не заблудился ли он, не ушибся ли, не утонул ли? А может быть, в эту самую минуту он лежит где-нибудь больной или мёртвый, а её нет при нём, чтобы помочь ему. И слёзы градом катились по её щекам. Но я убеждал её, что Сид жив и здоров, завтра же утром, наверное, будет дома. При этом она крепко сжимала мне руку, целовала меня и просила повторить это ещё и ещё раз, — так отрадно ей слышать слова утешения. Уходя, она заглянула мне в глаза кротко и пристально и проговорила:
— Дверь будет не заперта, Том. Только ты будешь паинька, не правда ли? Не уйдёшь? Пожалуйста, ради меня!
Она присела на край постели…
Увы, я рассчитывал уйти — разузнать о Томе, но после этого я не ушёл бы ни за какие сокровища в мире.
Бедная, огорчённая тётя не выходила у меня из головы, да и Том тоже, — я спал очень беспокойно. Два раза в течение ночи я спускался вниз по громоотводу, обходил вокруг дома и видел, как она сидит со свечой у окна, устремив глаза на дорогу, а глаза эти полны слёз. Мне досмерти хотелось чем-нибудь утешить её, но я не мог — только клялся самому себе никогда больше не огорчать её. В третий раз я проснулся на рассвете, спустился вниз — она всё ещё сидела у окна; свеча почти догорела; её старая седая голова склонилась на ладонь — она заснула.