С этих пор мы проводили с ним почти все время и один из нас ночевал у него в верхней койке. Он говорил, что был до крайности одинок и утешался теперь возможностью быть с кем-нибудь и развлекаться тем среди своих горестей. Нам очень хотелось узнать, в чем же именно они состояли, но Том находил, что самое лучшее средство к тому — вовсе не стараться допытываться; было весьма вероятно, что он сам начнет все рассказывать при которой-нибудь из наших бесед; если же мы станем расспрашивать, он заподозрить нас и замкнется в себе. Все вышло как раз так. Было очевидно, что ему самому страх как хотелось поговорить, но, бывало, дойдет он до самого того предмета и вдруг остановится, как в испуге, и начнет толковать совсем округом. Но случилось же однажды, что он расспрашивал нас довольно равнодушно, по-видимому, о пассажирах, бывших на палубе. Мы говорили, что знали. Но ему было все мало, он хотел больше подробностей, просил описывать в самой точности. Том принялся описывать, и когда заговорил об одном человеке, самом грубом оборванце, Джэк вздрогнул, перевел дух с трудом и сказал:
— О, Господи, это один из них! Они тут, на пароходе; я так и знал! Я надеялся, что избавился от них, но никак не мог сам этому верить! Продолжайте.
Том стал описывать еще одного паршивца из палубных, и Джэк снова вздрогнул и проговорил:
— Это он, другой! О, если бы только настала темная и бурная ночь, я высадился бы на берег! Вы видите, меня выслеживают. Им дано право ехать на пароходе, пить в нижнем буфете и они пользуются этим, чтобы подкупить кого-нибудь из здешних… сторожа, лакея или кого другого… Если я сойду на берег незаметно, они все же узнают это не более как через час…
Он толковал торопливо и беспорядочно, но мало-помалу, перешел к рассказу! Сначала все перескакивал с одного на другое, но как только коснулся самой точки, тут уже заговорил связно.
— У нас было налажено дельце сообща, — начал он. — Наметили мы для этого один ювелирный магазин в Сент-Льюисе. В нем были два бриллианта величиною с орех; все бегали полюбоваться на них. Мы были одеты очень шикарно и разыграли свою штуку среди белого дня: попросили принести эти бриллианты к нам в отель, как бы желая их купить, а там, рассматривая их и передавая из рук в руки, подменили их на поддельные, которые были уже припасены у нас. Эти-то фальшивые каменья и воротились в магазин, когда мы заявили, что вода в них все же не достаточно хороша для двенадцати тысяч долларов.
— Двенадцати… тысяч… долларов! — повторил Том. — Неужели они могли столько стоить по вашему?
— Ни одного цента менее.
— И вы с товарищами увезли их?
— Без всякого затруднения. Я полагаю, что ювелир не догадался и до сих пор об этой проделке. Но все же нам было не безопасно оставаться в Сент-Льюисе и мы стали раздумывать, куда бы отправиться. Один полагал туда, другой сюда, так что, наконец, мы решили кинуть жребий; выпало на долю Верхнего Миссиссипи. Мы запечатали бриллианты в пакет, на котором надписали наши имена, и оставили его на хранение у кассира в отеле, поставив ему непременным условием не отдавать его никому из нас иначе, как в присутствии прочих; после этого мы разошлись, чтобы побродить по городу. При этом, может быть, у каждого из нас была одна и та же мысль на душе. Не могу утверждать наверное, но сдается мне, что было так.