Он был пока безопасен, на своем острове.
Но были шепоты и взгляды во дворце, которые он понимал, и на улицах встречные люди падали перед его лошадью на колени со странным выражением.
Так было им заведено, но теперь люди падали в грязь не так, как всегда. Они падали слишком стремительно. Конь был высок, и он качался в седле. Он царствовал слишком быстро. Замок был недостаточно защищен, просторен. Нужно было выбрать комнату поменьше. Павел Петрович, однако, не мог этого сделать – кой-кто тотчас бы заметил. «Нужно бы спрятаться в табакерку», – подумал император, нюхая табак. Свечи он не зажег. Не нужно наводить на след. Он стоял в темноте, в одном белье. У окна он вел счет людям. Делал перестановки, вычеркивал из памяти Беннигсена, вносил Олсуфьева. Список не сходился.
– Тут моего счета нету…
– Аракчеев глуп, – сказал он негромко.
– …vague incertitude[3]Пустая нерешительность (фр.)., которою сей угодствует… У подъемного моста еле был виден часовой.
– Надобно, – сказал по привычке Павел Петрович. Он барабанил пальцами по табакерке.
– Надобно, – он припоминал и барабанил, и вдруг перестал. Все, что надобно, уже давно сделалось, и это оказалось недостаточным.
– Надобно заключить Александра Павловича, – он поторопился и махнул рукой.
– Надобно… Что надобно?