Княгиня Саломе смотрит на Прасковью Николаевну осторожно и ждет.
– Нужно подумать, – вздыхает Прасковья Николаевна, – согласится ли Александр Герсеванович?
При имени мужа княгиня значительно кивает головой.
– Положим, что Александру Герсевановичу отказывать-то не приходится, – говорит тогда Прасковья Николаевна, – в тридцать лет министр, а впереди и того лучше? А человек? А музыкант, а эти мысли, это благородство мыслей, княгиня?
Княгиня говорит равнодушно:
– Я хочу просить monsieur Griboie'-dof, – она произносит фамилию в два приема, – когда он поедет в Персию, может быть, возьмет с собой Рустам-бека и Дадаш-бека. Они милые молодые люди и могут быть полезны. Здесь им нечего делать, и меня очень просила моя кузина, княгиня Орбелиани.
– Конечно, конечно, – машет устало головой Прасковья Николаевна.
Когда княгиня уходит, Прасковья Николаевна смотрит на черный сад… неприятно… маркиз Севиньи, который сватается за Дашеньку… непонятно. Она дала ему отказ, вежливый, похожий на отсрочку. Господи, разве так в ее время влюблялись и такие женихи были?
Много людей, много забот. Какие неприятные вещи в доме: дура Софи доведет до несчастья, Александр чужими глазами на всех глядел… Марта Кастеллас неприятна… И расползается дом. Неверные люди стали. А как бы весело, как бы хорошо, боже мой, можно было жить, если бы… Бог с ними с капиталами, с княгиней, она деревянная какая-то, бог с ней совсем, но дети-то – ведь растут, и детей-то – кто направит, кто определит? Александр, Александр изменился…