Еремеев вышел тихонько.
Через минут пять он вернулся и махнул рукой:
– Ничего. Можно. Я до ветру ходил, он говорить не знает по-русски, здешний.
– Наиб Наумов большой человек у Самсона Яковлича. Его Самсон Яковлич в Тебриз спосылал с запиской, чтоб остаться в его царстве. Одинцов не передал. Одинцов и есть: он все любит один ходить. В последнюю ночь только со мной простился, говорит: не встретимся. Я его не стал корить. Человек идет на смерть, такого нельзя останавливать. Ну, одному ему и способнее было. Говорят, еще трое ушли, только не московцы, не наши, те – кавалергарды. И с других полков уходили, прапорщик один, солдаты. Человек двести будет. Один каптенармус, медаль, крест имел – ушел. На новую жизнь. Да. Помолчали.
– Да, – сказал Кожевников, сухой и смуглый, бывший подпоручик, и сел на шинели, – а мы кресты себе выслужим, березовые.
Акульев махнул ему головой:
– И я так понимаю. Ничего не поделаешь.
– Чудно что-то, – сказал Дмитриев, – цельное русское царство в Персии?
– А что? – сказал Акульев. – А ты об Опоньском царстве не слыхал?
– Опоньское царство в Апонии, а русское, – сказал он твердо. – Туда при Петре раскольники ушли, и там есть десять городов русских: Апсков, Амченск, Орел, Кострома, Нижний Новгород, а главный город – Опоньская Москва. Опоньские люди их сильно уважают, они больше торгуют лесом и еще рыбой. Мне матрос рассказывал.