Ну, говорили потом, что будто после дочка шахская к Самсону Яковличу ходила. Что было будто у них это дело, как говорится, тень-тень да каждый день. Пока шах не дознался. Но только я этому не верю. И будто Самсону Яковличу шах-то ничего не сделал, а дочку в яму посадил. Конечно, все может быть.
А теперь Самсон Яковлич – Самсон-хан, шахская гвардия. Шах с ним каждый день разговаривает. (Там заведение такое.) Есть там наибы. Главный наиб – Борщов.
Самсон Яковлич там другой раз женился, это уж после этой дочки шахской. У него уж у самого дочки большие. А здесь у него осталась любовь, одна казачка, видная женщина, здоровая, белая. Она его в лесах кормила, поила. У нее сын от него остался. А там бабы невидные, черненькие.
А казачку есть наказ из Петербурга стеречь. Ей ни шагу нельзя податься.
Самсон Яковлич через это поседел. Тоскует по казачке. Теперь до него рукой не достанешь. Главный генерал персидской службы гренадерского корпусу. Нашему командиру до него как до синего неба. А бывает, ночами запрется, водку пьет. К нему тогда не входят. Он плачет тогда. Тогда его сам шах боится.
– Где, говорит, моя сторона? Где, говорит, моя сударыня, моя белолицая?
В платке не много земли унесешь.
Уже ночь побелела.
Уже белая палатка казалась снаружи одушевленным, но давно умершим существом. Все спали.
Кожевников повернулся на своей шинели и глухо шепнул Берстелю: