– Э-хе-хе. Так-то вот, молодой человек. Гуляете?
Потом разговор перекинулся бы на последний бал у князя Юсупова, или, может быть, на заседание Общества любителей российской словесности, или на моды, и он сказал бы что-нибудь такое:
– Фамильяриться со старшими (или: со стариками, или с портными) смерть не люблю и гнушаюсь всяким фанфаронством.
С утра уже, когда он надел новый сюртук в обтяжку, это навертывалось: фамильяриться не люблю, и потом о фанфаронстве, что он гнушается всяким фанфаронством. Это как-то сказалось уже утром, в Третьем отделении, куда он отнес большую и хорошо сработанную статью: «О направлении повременной литературы и литераторов», и теперь хотелось повторить это в более светском кругу, на вольном воздухе.
Потом бы он похлопал по колену молодого литератора и т. д.
Пока же он любовался безмолвной дракой двух мальчишек, которые, вдали от глаза сторожа, дрались в углу аллейки вовсю, пыхтели, обняв друг друга, но молчаливо – так, чтобы сторож не заметил. Оба проникли в сад незаконно.
Один уже пошатывался, и сопли были у него размазаны, а другой терпеливо мял ему нос.
«Так его, так его, притирай ему персону, моську», – мысленно кивал Фаддей побеждающему.
Он любил детские нравы.
Было лето, и, следственно, мог случайно забрести отдыхающий на даче человек, приехавший за покупками в город, и подумать: Булгарин отдыхает.