Аббас не понимает.
– Стамбул.
Аббас говорит быстро:
– Вы великая сила. Я не сомневаюсь в этом. Я предлагаю императору союз. Его величество султан не исполняет договоров. Я возьму командование на себя.
Грибоедов вздыхает:
– Боюсь, что ваше высочество опоздали. Баязет в наших руках, Муш и Ван вскоре падут. Не затруднили бы действия вашего высочества операции наши?
– Зачем мне Ван, – откидывается назад Аббас, – так не воюют, дорогой Грибоедов. Я обойду Ван, я пойду на Багдад. Кербелайский шейх ждет меня, и, если я появлюсь, бунт испепелит оттоманов.
План выработан. «Я появлюсь» – он сказал это, как Вася Каратыгин на Большом театре. Но Вася Каратыгин не улыбается при этом. Если б Аббас был серьезен и ноздри его раздувались, – это значило бы, что он обманывает. Но он улыбается, следственно, верит в себя, следственно, не лжет.
Грибоедов низко, медленно склоняет голову перед улыбкой, перед легкомысленным, нерешительным и внезапным юношей с черной бородой. Да, он из того… теста, из которого испечен был Наполеон и… Карл XII. У него есть лишние черты. Он еще двинет свой Иран, свою старую колымагу на гору и еще, может быть, слетит с горы. И поэтому Грибоедов склоняет голову – нельзя любоваться им, нельзя этого показать.
Аббас говорит на прощанье, как будто это вовсе не он говорил «я появлюсь»: