И Хосров-хан засмеялся. Белые зубы открылись в улыбке сполна. Он смеялся, как женщина, уловившая женскую черту в своем ребенке. Он сказал:
– Диль-Фируз, не бойся, не убегай.
Тогда только Диль-Фируз медленно подошла к шамхорцу и сгребла небольшой рукой сласти с обеих рук.
Слезы засочились у шамхорца из глаз. Он схватил руку Диль-Фируз и поднес ее к глазам.
– Назлу-джан, Назлу-джан, – забормотал он, – неужели ты не узнаешь меня? Я ведь твой аму-джан. Подойди же, подойди ко мне, не уходи от меня, Назлу-джан.
Хосров-хан еще улыбался. Но стоял скромно и неподвижно, задумавшись, как-то покорно стоял Ходжа-Якуб.
Диль-Фируз покраснела, она надулась, напружилась, голова ее стала дрожать и уходить в плечи. Шамхорец взял ее в большие руки и чмокнул громко в голову.
Диль-Фируз стала тихонько плакать.
Когда же она почувствовала на голове своей поцелуй шам-хорца, она взвизгнула негромко и жалобно, как собака, и вдруг, уткнувшись в руки шамхорца, стала их лизать, не целовать. И шамхорец урчал, а Диль-Фируз бормотала:
– Аму-джан, аму-джан. Хосров-хан заплакал тогда.