– Может быть, нужна была прямо русская одежда, кусок земли. Ты не любишь людей, стало быть, приносишь им вред. Подумай.

– Ты что-то позабыл с самого детства. Твои шуточки с Мальцовым! Ты ошибся. Может быть, ты не автор и не политик?

– Что же я такое? – усмехнулся Грибоедов.

– Может быть, ты убежишь, скроешься? Ничего, что скажут: неуспех. Ты можешь выдать евнуха, ты можешь начать новую жизнь, получишь назначение.

– Да мимо идет меня чаша эта.

– Ты же хвалился, что перевернешь всю словесность русскую, вернешь ее к истокам простонародным, песни ты хотел, феатра русского.

– Я не хвалился, – сказал холодно Грибоедов. – Просто не удалось.

– И притом все это преувеличено. Я надену павлиний мундир, выйду, и они уймутся.

– Разве же впрямь нет России, нет словесности? Кажется, это зависть. Ты маменьки боишься, мой милый. Отсюда и провор.

– Вспомни о Кате, ты ведь любил ее.