– Золото мое, – сказал тихо Грибоедов и улыбнулся смущенно.
– У тебя будет сын, Нина его будет качать: люшеньки-лю-ли… Ради сына…
– Ты можешь выдать евнуха, ты сам можешь укрыться в мечети.
(– Завтра же поднести подарки шаху.)
– Отрастишь бороду, как Самсон… Чего уж тут ловчиться. Будут Цинондалы.
– Может быть, не поздно еще?
– Поздно, не поздно, – отмахнулся Грибоедов рукой, как от надоевшего болтуна, – я все знаю сам.
– Но бежать нужно, бежать. Это очень страшно умирать – больше ничего не увидишь, не услышишь.
– Я не хочу об этом думать, – сказал Грибоедов, – Я честно исполнял трактат, – сказал он и встал.
Он нехотя взял со стола какую-то кипу бумаг – может быть, дестхат о Самсоне, может быть, счета Рустам-бека или шифрованные записки. Он затолкал их в камин и зажег. Бумага тлела, плохо загоралась, тяга была дурная.