С некоторых пор дискуссия средневековых «схоластов» снискала славу скучной и бессодержательной. Это совершенно не так. Схоластам приходилось прибегать к строго догматическому языку, потому что недреманное око иерархов церкви, невежественных и нетерпимых, повсюду выискивало ересь. Схоластической философии недоставало той ясности, которую несет в себе бесстрашие мысли. Она зачастую говорила иносказательно о том, чего не отваживалась сказать в открытую. Но занималась она фундаментально важными вещами, и это была долгая и необходимая борьба, чтобы выправить некоторые присущие человеческому разуму изъяны; многие по-прежнему продолжают блуждать в потемках из-за пренебрежения теми вопросами, которые обсуждали схоласты.
Основным спором средневековья был спор между «реалистами» и «номиналистами». Реалисты в своих рассуждениях значительно превзошли обычную человеческую склонность преувеличивать значимость класса. Они стояли на том, что в каждом имени есть нечто, что содержит в себе зерно подлинной реальности.
К примеру, они сказали бы, что существует некий типичный «европеец», идеальный европеец, который гораздо более реален, чем каждый индивидуальный европеец. Каждый отдельный европеец, получается, есть искажение, отклонение, ухудшенный экземпляр этой более глубокой реальности. Напротив, номиналисты были бы убеждены, что единственно реальны именно индивидуальные европейцы, что само имя «европеец» — не более чем имя, применимое ко множеству отдельных случаев.
Так что пока на рыночных площадях и в заботах повседневной жизни люди задавали друг другу вопросы о нравственности и праведности духовенства, об оправданности и уместности целибата и о справедливости папской десятины, пока в теологических кругах занимались поисками ответов на сложные вопросы пресуществления, божественности хлеба и вина в мессе, в исследованиях и лекционных залах постепенно обретала плоть и кровь куда более масштабная критика методов и учения католицизма.
Мы не станем оценивать здесь значимость для этого процесса таких средневековых схоластов, как Пьер Абеляр (1079—1142), Альберт Великий (ок. 1193—1280) и Фома Аквинский (прибл. 1225—1274). Они стремились перестроить католичество на основаниях более здравой аргументации; и они склонялись к номинализму. Основными их критиками и последователями были Дуне Скот (ок. 1266—1308), францисканец из Оксфорда, судя по прилежности и взвешенности суждений,— шотландец, и англичанин Уильям Оккам (ок. 1285—1349).
В трудах этих более поздних схоластов, как и у Аверроэса, проводилось четкое различие между богословской и философской истиной; они вознесли богословие на вершину пьедестала, однако оттуда оно уже не мешало заниматься исследованием. Дуне Скот объявил, что невозможно умозрительными рассуждениями доказать существование Бога или Троицы, или достоверность акта Творения. Оккам еще более настаивал на этом отделении теологии от практической истины — отделении, которое помогло научному познанию освободиться от догматического контроля.
Более же поздние поколения, которые сполна воспользовались плодами свободы, добытой для них этими схоластами, и не зная, кто были первопроходцы этой свободы, оказались настолько неблагодарны, что сделали имя Скота нарицательным для тупости,— отсюда наше английское «dunce», тупица.
Особый и неповторимый гений выделяет из всех его современников Роджера Бэкона (ок. 1214—1292), также англичанина. Он был оксфордским францисканцем и самым что ни есть типичным англичанином — несдержанным, нетерпеливым, честным и проницательным. Он на два века опередил свое время.
Вот как о нем пишет Г. О. Тейлор*:
«Жизненный путь Бэкона превратился в духовную трагедию, в полном соответствии с законами трагического жанра: герой должен обладать величественным и благородным характером, но не безупречным, чтобы трагический финал был следствием изъянов характера, а не стечения обстоятельств. Бэкон дожил до глубокой старости и в преклонные годы, как и в молодые, сохранял преданность предметному знанию. Его поиску знаний, который не всегда сводился лишь к ученой аудитории, не раз препятствовал Орден, к которому имел несчастье принадлежать этот мятежник. Столь же фатально его достижения оказались подвержены внутреннему искажению из-за тех принципов, которые он перенял от своего века. Но на Бэконе остается ответственность за его восприятие событий текущих; и поскольку его взгляды натолкнулись на недоверие собратьев-францисканцев, своим нравом Бэкон сам навлек на свою голову враждебность Ордена. Обходительность и умение убеждать были необходимы тому, кто хотел поразить своих ближних столь необычными, как его, суждениями — ведь на дворе был тринадцатый век — чтобы избежать преследований из-за них.