многочисленные пороки, которые смыл поток революции,— выкрикивал он,— я иногда дрожу от мысли о том, как бы меня не замарало соседство нечистых и злых людей... Я знаю, что объединенным тиранам мира легко подавить отдельную личность; но я также знаю, в чем долг человека, готового умереть в защиту человечества...»
А далее последовали смутные угрозы, которые могли касаться каждого.
Конвент выслушал его речь в полной тишине. Затем, когда кто-то предложил напечатать и размножить эту речь, он взорвался бурей негодования и отказался дать такое разрешение. Разозлившийся Робеспьер ушел в клуб к своим сторонникам и зачитал свою речь уже для них.
Та ночь была полна обсуждений, митингов и приготовлений к завтрашнему дню, а поутру Конвент выступил против Робеспьера. Некий Тальен угрожал ему кинжалом. Когда Робеспьер попытался выступить, то его заглушили криками, а председатель Конвента зазвонил в колокольчик, лишая его права голоса. «Председатель убийц! — вскричал Робеспьер.— Я требую предоставить мне слово!» Но ему отказали. У него пропал голос; он кашлял и шипел. «Его душит кровь Дантона!» — воскликнул кто-то.
Затем ему предъявили обвинение и арестовали вместе с его основными сторонниками.
После этого ратуша, где все еще значительно преобладали якобинцы, выступила против Конвента, и Робеспьера с его сторонниками буквально вырвали из рук тех, кто их захватил. Затем последовала ночь собраний, шествий и контршествий. Наконец, около трех часов утра, отряды Конвента встретились с отрядами Коммуны на площади перед ратушей.
Анрио, командир якобинцев, после тяжелого дня лежал пьяный наверху; последовали переговоры, а потом, немного поколебавшись, солдаты Коммуны перешли на сторону правительства. Прозвучали патриотические возгласы, кто-то выглянул из окна ратуши. Робеспьер и его неудачливые соратники обнаружили, что их предали и что они — в западне.
Двое или трое из них выбросились из окна и страшно покалечились о находившиеся внизу перила, однако остались живы. Другие пытались покончить с собой. Робеспьера же, вероятнее всего, ранил выстрелом в челюсть жандарм. Когда его обнаружили, глаза на его бледном лице были неподвижны, а вся нижняя часгь лица представляла собой кровавое месиво.
В агонии он прожил еще семнадцать часов. За это время он не проронил ни слова; его челюсть была грубо забинтована грязной тряпкой. Его и его соратников, а также искалеченные тела умирающих, тех, кто выбросился из окна,— всего двадцать два человека — привели и принесли к гильотине вместо тех, кого должны были казнить в этот день. Как утверждает Карлейль, глаза Робеспьера были почти все время закрыты, но он открыл их в тот момент, когда над ним поднялся огромный нож гильотины, и попытался вырваться. Говорят также, что он закричал, когда палач сорвал его повязки. А потом упал нож, быстрый и милосердный.
Террору пришел конец. Всего было осуждено и казнено около четырех тысяч человек.