— Эти годы! С какою быстротою они протекли! И вот теперь я потерял целый день для спасения вашей жизни и теряю еще час, давая вам объяснение!
— Между тем, — сказал я, — я все еще не понимаю. Вы причиняете массу страданий, в чем же какие оправдание? Одно только практическое применение могло бы извинить в моих глазах вивисекцию…
— Конечно! — сказал он. — Но, как вы видите, я думаю иначе. Мы смотрим на дело с различных точек зрения. Вы материалист!
— Я вовсе не материалист! — живо прервал я его.
— С моей точки зрения, с моей точки зрения!
— Именно вопрос о страдании разделяет нас. Пока вид страданий или слух о них огорчает вас, пока собственные ваши страдания управляют вами, пока основою ваших представлений о зле, о грехе служит боль, до тех пор вы не более, как животное, говорю я, и имеете довольно смутное представление о чувствах всякого другого животного. Боль…
Я в нетерпении пожал плечами, слыша подобные софизмы.
— Но, мало того, — продолжал доктор, — ум, действительно способный к признанию научных истин, должен считать все это сущим вздором. Может быть, на всей нашей маленькой планете, представляющей, так сказать крупинку мира, невидимую с ближайшей звезды, нигде не встречается того, что называют страданием. Мы лишь ощупью пробираемся к истине… Впрочем, что такое боль, даже для тех, кто живет вот здесь, на этой земле?
При этих словах он вынул из кармана маленький перочинный ножик и, вскрыв лезвие, приблизил свое кресло ко мне так, чтобы я мог видеть его бедро; затем, выбрав место, он свободно погрузил лезвие в свое мясо и снова вынул его оттуда.
— Вы, без сомнения, это уже видели? Чувствуется не более, как укол булавки. Что же из этого следует? Способность чувствовать не присуща мышцам, она свойственна исключительно коже, и в бедре, например, лишь кое-где находятся чувствительные к боли места!